Элитность начитанности. Оноре де Бальзак. Отец Горио (отрывок)


Великому и знаменитому Жоффруа де Сент-Илеру в знак восхищения его работами и гением.

- У вас какие-нибудь огорчения, господин Эжен? – спросила Викторина после минутного молчания.

- Кто же не знает огорчений? – отвечал Растиньяк. – Если бы мы, молодые люди, могли быть уверены, что мы любимы преданной любовью, которая вознаградила бы нас за жертвы, приносимые нами всегда с такой готовностью, тогда, быть может, мы не ведали бы огорчений.

Вместо ответа мадемуазель Тайфер бросила на него недвусмысленный взгляд.

- Вот вы, сударыня, вы сегодня будто бы уверены в собственном сердце, но можете ли поручиться, что никогда не изменитесь?

На губах бедной девушки заиграла улыбка, как луч, исходящий из души, и так озарила ее лицо, что Эжену сделалось страшно перед вызванным им столь сильным взрывом чувства.

- Как! Если бы завтра вы проснулись богатой и счастливой, если бы вам свалилось с неба несметное богатство, неужели вы продолжали бы любить бедного молодого человека, который нравился вам в дни ваших бедствий?

Она мило кивнула головой.

- Очень несчастного молодого человека? Опять милый кивок.

- Что за глупости вы тут говорите? – воскликнула госпожа Воке.

- Оставьте нас, - ответил Эжен, - мы понимаем друг друга.

- Так, значит, кавалер Эжен де Растиньяк и мадемуазель Викторина Тайфер обещают друг другу сочетаться браком? – пробасил Вотрен, вдруг показавшись в дверях столовой.

- Ах! Вы меня напугали, - сказали в один голос госпожа Кутюр и госпожа Воке.

- Я как будто сделал недурный выбор, - отозвался, смеясь, Эжен, в котором голос Вотрена вызвал самое жестокое волнение, какое ему когда-либо довелось испытывать.

- Без глупых шуток, господа! – проговорила госпожа Кутюр. – Дочь моя, пойдем наверх!

Эжен остался с глазу на глаз с Вотреном.

- Я прекрасно знал, что вы кончите этим! – сказал Вотрен, сохраняя невозмутимое хладнокровие. – Но слушайте! У меня щепетильности не меньше, чем у всякого другого. Не торопитесь принимать решение, - сейчас вы выбиты из колеи. У вас долги. Я хочу, чтобы не страсть, не отчаяние привели вас ко мне, а разум. Может быть, вам нужна тысчонка экю? Вот она, хотите?

И этот демон достал из кармана бумажник, вынул три кредитки и помахал ими перед глазами студента. Эжен находился в самом жестоком положении. Он был должен маркизу д'Ахуда и графу де Трайлю сто луидоров, проигранных на слово. Не имея этих денег, он не смел показаться на вечере у госпожи де Ресто, где его ждали. Это был один из тех интимных вечеров, где подают только чай с пирожными, но где можно проиграть шесть тысяч франков в вист.

- Сударь, - отвечал Эжен, с трудом скрывая охватившую его дрожь, - после того, что вы мне открыли, я не могу, понимаете, не могу одолжаться у вас.

- Чудесно! Вы меня огорчили бы, если б заговорили иначе! – подхватил искуситель. – Вы прекрасный молодой человек, деликатный, гордый, как лев, и нежный, как девушка. Вы были бы прекрасной добычей для дьявола. Я люблю в молодых людях это качество. Поразмыслите еще немного о высшей политике, и вы увидите мир таким, каков он есть. Разыгрывая здесь кое-какие сценки добродетели, человек высшего порядка удовлетворяет все свои прихоти под шумные рукоплескания глупцов в партере. Через короткое время и вы будете нашим. Ах, если бы вы согласились стать моим учеником, вы бы достигли с моей помощью всего. Каждое ваше желание, едва возникнув, мгновенно исполнялось бы, чего бы вы ни пожелали: почета, богатства, женщин. Вся цивилизация превратилась бы для вас в амброзию. Вы были бы нашим баловнем, нашим Вениамином, все мы с радостью пошли бы за вас в огонь и в воду. С вашего пути устранялось бы всякое препятствие. Если вас все еще тревожит совесть, значит, вы считаете меня негодяем? Знайте же, что человек, не менее честный, чем вы, - а вы еще верите в собственную честность, - господин де Тюрен не считал унизительным вступать в сделки с разбойниками. Вы не хотите быть мне обязанным? Ну, это мы уладим! – продолжал Вотрен, и по лицу его скользнула улыбка. – Возьмите эти бумажки и подпишите вот здесь, - он достал гербовый лист, - прямо по марке: получено три тысячи пятьсот франков, подлежащие   уплате   через   год.   И   проставьте  дату! 

Процент настолько высок, что ваша совесть может быть спокойна; вы можете назвать меня ростовщиком и считать, что вы со мною квиты. Сегодня я еще позволяю вам презирать меня, так как уверен, что впоследствии вы меня полюбите; Вы найдете во мне те неизмеримые бездны, те огромные скрытые чувства, которые глупцы именуют пороками; но вы никогда не заметите во мне ни подлости, ни неблагодарности. Словом, я не пешка и не слон, а ладья, мой мальчик.

- Что вы за человек? – вскричал Эжен, - Вы созданы, чтобы меня терзать.

- Вовсе нет, я добрый человек, готовый испачкаться, чтобы вы до конца своих дней были ограждены от грязи. Вы недоумеваете, откуда такая преданность? Хорошо, я когда-нибудь вам это скажу шепотком, на ушко. Я сперва огорошил вас, показав куранты общественного строя и разъяснив их механизм. Ничего! Ваш первый испуг пройдет, как проходит страх новобранца на поле сражения, и вы привыкнете к мысли, что надо смотреть на людей как на солдат, обреченных погибнуть на службе у тех, кто сам себя возвел в короли. Времена меняются. Когда-то говорили удальцу: «Вот тебе сотня экю, убей господина такого-то», и затем спокойно ужинали, отправив человека к праотцам ни за что ни про что. Сегодня же я предлагаю предоставить вам прекрасное состояние – вам стоит лишь кивнуть головой, что не набросит на вас ни малейшей тени, - а вы колеблетесь. Мягкотелый век!

Эжен подписал вексель и обменял его на кредитные билеты.

- Ну вот, - продолжал Вотрен, - поговорим серьезно. Я через несколько месяцев хочу уехать в Америку, чтобы завести табачные плантации. Буду вам по дружбе посылать сигары. Если разбогатею, стану вам помогать. Если у меня не будет детей (что вполне вероятно, я не стремлюсь к воспроизведению потомства), я оставлю вам наследство. Это ли не дружба? Но я ведь люблю вас! У меня страсть жертвовать собою ради другого. Я уже это делал. Видите ли, мой мальчик, я живу в более возвышенной сфере, чем другие люди. Я смотрю на действия как на средства и вижу только цель. Что для меня человек? Вот что! – проговорил он, щелкнув ногтем большого пальца по зубу. – Человек – все или ничто. Он меньше, чем ничто, если… Но человек – бог, если он подобен вам: это уже не обтянутая кожей машина, это – театр, где волнуются прекраснейшие чувства, а я только чувствами и живу. Чувство – не целый ли это мир в единой мысли? Так вот, для меня, знающего жизнь вдоль и поперек, для меня существует лишь одно подлинное чувство – дружба между двумя мужчинами. Пьер и Жофье – вот моя страсть. Не со всяким стал бы я так разговаривать. Но вы, вы человек высшего порядка, вам можно все сказать, вы все поймете. Вы не долго будете барахтаться в болоте. Ну, ладно! Сказано – сделано! Вы женитесь. Ружья наперевес! Мой штык стальной – и никогда не гнется... хе-хе!

Вотрен ушел, предпочитая не слышать отрицательного ответа студента, чтобы дать ему собраться с духом. Он, видимо, знал тайну того слабого сопротивления, той борьбы, которой люди рисуются перед самим собой, находя в ней оправдание своим предосудительным поступкам.

«Пусть делает, что хочет, - я ни за что не женюсь на мадемуазель Тайфер!» - подумал Эжен.

Изнемогая от душевной лихорадки, причиненной мыслью о договоре с этим человеком, который внушал ему ужас, он вырастал в его глазах благодаря самому цинизму своих идей и смелости, с какой он клеймил общество, Растиньяк оделся, нанял карету и отправился к госпоже де Ресто. Последние дни эта женщина удвоила свое внимание к молодому человеку, каждый шаг которого был новым успехом в высшем свете и чье влияние, казалось, должно было со временем сделаться опасным. Он расплатился с господами де Трайлем и д'Ахуда, провел полночи за игрой в вист и вернул проигрыш. Суеверный, подобно большинству людей, которым предстоит пробить себе дорогу и которые всегда в той или иной степени фаталисты, он усмотрел в своей удаче посланную небом награду за решимость оставаться на стезе добродетели. Утром он поспешил спросить Вотрена, сохранил ли тот его вексель. Получив утвердительный ответ, Растиньяк вернул ему три тысячи франков, не скрывая вполне естественного удовольствия.

- Дело на мази, - сказал Вотрен.

- Но я вам не сообщник, - проговорил Эжен.

- Знаю, знаю, - перебил Вотрен. – Вы еще ребячитесь. Из-за глупых предрассудков не решаетесь переступить порог.

Перевод Н. И. Соболевского

Фото - Галины Бусаровой