Записки дипломата. Уильям Додд. 1937 год. Май


Суббота, 1 мая.

В самом начале пути в Верден нас так очаровал вид одного старинного замка на вершине холма, что мы взобрались по лестницам наверх и осмотрели это замечательное средневековое здание. По ту сторону холма около тысячи нацистов кричали и пели в честь своего фюрера. Развевались нацистские флаги, хотя в окнах домов их было вывешено очень мало. Мы пересекли Рейн у Кобленца, проехали через нижнюю часть Люксембурга, в полдень достигли города этого же наименования и затем прибыли в Верден, где посетили кладбища павших солдат и дома, разрушенные немцами во время мировой войны. Это было грустное зрелище: повсюду на полях и в лесу были видны следы обстрела тяжёлой артиллерией. Как сообщают, здесь в битве между французской и немецкой армиями погибло 500 тысяч солдат. Верден и земли вокруг него – самое убедительное свидетельство против войны как средства разрешения каких бы то ни было проблем.

***

Понедельник, 3 мая.

Сегодня утром мы посетили знаменитое здание Лиги наций в Женеве. Американский представитель Артур Свитцер, родственник наших чикагских друзей, интересующихся международной жизнью, был очень внимателен к нам; он пессимистически смотрел на дальнейшую судьбу программы Вильсона, которую мы с ним пропагандировали в 1919-1920 годах в Чикаго и в штатах Среднего Запада. Он рассказал мне много интересного о неудачах Лиги наций в её усилиях обеспечить всеобщий мир и выразил полное согласие с моими официальными донесениями об англо-французских ошибках и о преступных действиях Хора и Лаваля, предавших Эфиопию в ноябре-декабре 1935 года. Свитцер выразил уверенность в том, что если бы в ту осень были применены санкции, Муссолини вынужден был бы подчиниться решениям Лиги.

***

Вторник, 4 мая.

В десять часов утра мы выехали в обратный путь через Базель, Гейдельберг, Франкфурт. Это очаровательный уголок Европы. В Бадене, между Базелем и Гейдельбергом, я за десять минут насчитал сорок пять женщин, работающих в поле по правую сторону от шоссе. Мужчин было, возможно, несколько больше, но среди них было мало молодых. Германия шлёт свою молодёжь в армию. Женщины всегда здесь работали на фермах: пахали, удаляли сорняки, сажали картофель. Этим они занимались и сегодня: крепкие женщины с грубыми руками, такие же энергичные и трудолюбивые, как мужчины. Американцы были бы удивлены, увидев это, а американские женщины на поле показались бы менее энергичными и деятельными.

Мы прибыли в Гейдельберг примерно в восемь часов вечера и выехали на автостраду, ведущую к Франкфурту, где намеревались заночевать. Это – замечательное шоссе, вроде того, которое проходит между Потсдамом и Ганновером. Мы опаздывали, и я позволил шофёру ехать со скоростью 90 миль в час. Это опасно, так как покрышки могут нагреться и лопнуть, однако ничего не случилось, и мы вскоре очутились в хорошем отеле, где удобно устроились на ночь.

***

Четверг, 6 мая.

Лорд Лотиан, в прошлом Филипп Керр, секретарь Ллойда Джорджа во время мировой войны, прибыл в понедельник в Берлин по просьбе Гитлера и, как говорят, беседовал с диктатором в течение двух часов. Сегодня он будет у нас на завтраке. 3 мая Нейрат был в Риме и встречался с Муссолини. Вто же день Геринг был в Югославии, где беседовал с главой правительства. В течение ближайших нескольких дней я, вероятно, узнаю кое-что об этих делах. Я думаю, однако, что Гитлер и его приближённые обеспокоены событиями в Испании и в равной мере озабочены возможностью установления сотрудничества между дунайско-балканскими странами. Германия считает, что она должна аннексировать эти страны или по крайней мере установить над ними контроль. Но этого же добивается и Италия, особенно если Испания восстановит свою независимость.

Сегодня почётным гостем у нас был Дикгоф, уезжающий вечером в Вашингтон в качестве посла. Я приветствовал его в кратком слове, в котором в шутливой форме коснулся политики низких тарифов правительства Рузвельта и независимости Филиппин. Все смеялись, кроме лорда Лотиана, который впоследствии сделал вид, что ничего не слышал про переговоры и низких тарифах. В ответном слове Дикгоф обошёл эти щекотливые вопросы, возможно, боясь, что другие немцы запишут его слова. Когда мы вышли из столовой, я подошёл к Лотиану, с которым встречался в 1928 году. Тогда он был в стороне от государственных дел, но всё ещё полон восхищения своим бывшим начальником Ллойд Джорджем. Теперь он высмеивал его и особенно его недавние речи против правления английских консерваторов. Лотиан восхвалял Гитлера за то, что он спас Германию в 1933 году. Он сказал, что его беседа с фюрером 3 мая касалась главным образом Муссолини и англо-германских отношений, достигших критической стадии. Дальше этого он не пожелал идти и неоднократно ссылался на письмо, которое я написал ему в 1935 году относительно опасной обстановки в Европе. Он дважды высказывал ненависть к Франции, а также своё неодобрение деятельности Вудро Вильсона в 1918-1920 годах. Мне было очень трудно установить его место в европейских политических течениях. Он кажется мне самым закоренелым фашистом из всех англичан, с которыми мне приходилось встречаться. Его тревожила недавняя критика английской общественностью Италии и особенно Германии за их варварские дела в Испании.

***

Среда, 12 мая.

Сегодня после недельного затишья я узнал через корреспондентов, что моё осторожное письмо сенатору Бэркли от 1 марта стало предметов яростных дебатов в сенате Соединённых Штатов. Я преследовал две цели: во-первых, показать, как Верховный суд, возглавляемый Маршаллом, выносит решения и претендовал на право налагать вето на законы, принятые конгрессом; во-вторых, ещё раз обратить внимание на то, что партии, одержавшие победу, наносили поражения президентам Кливленду, Теодору Рузвельту м Вудро Вильсону, своим собственным лидерам, избранным подавляющим большинством голосов, когда те пытались выполнить то, ради чего они были избраны. Мой вывод сводился к следующему: демократия в Соединённых Штатах находится в большей опасности, чем когда-либо со времён Линкольна.

Как это ни странно, сенаторы сосредоточили всё своё внимание на единственной фразе в конце письма, где я говорил о том, что, по имеющимся у меня сведениям, некий архимиллионер выступает за установление диктаторского режима, подобного тем, которые существуют в России, Германии и Италии. Не было никаких упоминаний о важнейших фактах нашей истории. Боясь, что произойдёт нечто подобное, я заранее послал копию письма судье Муру с просьбой переслать её для опубликования в редакцию ричмондской газеты «Пост диспэтч». К моменту начала дебатов в сенате, кажется, на второй день, письмо было опубликовано. До сих пор я не знаю, как вела себя пресса в целом. Боюсь, что репортёры попросту подхватывали нападки сенаторов.

***

Суббота, 15 мая.

Я получил вырезки газетных статей по поводу моего письма – всё это самые постыдные передержки. Мои главные противники – сенаторы Бора и Кинг. Их цель – доказать вне всяких сомнений, что я должен уйти со своего поста в Берлине и дать показания относительно тех миллионеров, которые действуют по указаниям из европейских столиц. Государственный департамент отказался поддержать эти требования сенаторов и, как мне кажется, указал им на их заблуждения. Сегодня я послал телеграмму президенту, в которой обратил его внимание на то, что главные положения моего письма остались вне поля зрения. Другую телеграмму я послал судье Муру с просьбой напомнить сенатору Кингу, что он раздул значение одной фразы в письме, а также передать ему, что я не могу назвать имена лиц, которые в Соединённых Штатах сообщили мне конфиденциально о возможной угрозе установления диктаторских режимов. Я дал находящимся здесь американским корреспондентам детальное изложение всего, что мной было заявлено по этому поводу, и разъяснил им, почему я не могу предать гласности полученную мной информацию о планах установления диктатуры. Они сказали, что уже опубликована подробная информация о моих беседах с ними. Если так, то дело может несколько проясниться.

Германское министерство иностранных дел не проронило по этому поводу ни слова. Насколько мне известно, в немецких газетах ничего не было напечатано, хотя я убеждён, что из германского посольства в Вашингтоне поступила информация. Немцы, как мне кажется, боятся, что если они начнут кампанию против меня, то я опубликую книгу о тех мрачных четырёх годах, которые я провёл здесь. Я убеждён, что сотрудники министерства иностранных дел в значительной мере сочувствуют мне. Кроме того, официальные лица знают, что́ следует говорить и делать в подобной ситуации. В официальных кругах Вашингтона известно, что я готов уйти в отставку. Мне надоело бездействовать здесь.

***

Среда, 19 мая.

Сегодня я получил сердечное письмо от президента Рузвельта, в котором он пишет, что разделяет моё мнение по вопросу о Верховном суде и что этот год является наиболее подходящим временем для проведения в стране честной, откровенной дискуссии. Письмо было написано накануне его поездки по Мексиканскому заливу, где он решил провести свой отпуск. Таким образом, его не было в США, когда сенаторы обрушились на меня за моё письмо.

Президент просил также сообщить моё личное мнение о новом после Дикгофе, который должен вскоре прибыть в Вашингтон.

Судья Мур тоже написал мне, известив, что президент обещал пост посла в Берлине Дэвису, который сейчас находится в Москве или, вернее, на пути туда. Он остановился в Лондоне, где, вероятно, потратил большую сумму денег, чтобы посмотреть 12 мая церемонию коронации. Мур был так уверен в этом, что даже не передал моё последнее письмо президенту. С моей точки зрения подобный способ назначения настолько чужд нашей демократии, что я испытываю большую склонность взять назад своё обещание об уходе в отставку. Что за идея назначать сюда человека, не знающего немецкого языка, мало знакомого с европейской историей или со всем тем, что связано с современной обстановкой, и намеревающегося тратить по 100 тысяч долларов в год! Так или иначе, я решил отложить своё возвращение в Соединённые Штаты и сообщить президенту своё мнение о том, что этот человек не соответствует такому важному посту.

***

Четверг, 20 мая.

Сегодня ко мне явился бедно одетый немец лет семидесяти. Во время инфляции он потерял всё, что имел, и сейчас числится пенсионером. Но он изобрёл средство предохранения дерева от возгорания и предполагал, заняв деньги, открыть новое дело, которое принесло бы ему доход. Он сказал, что пытался получить патент на своё изобретение, но правительство не разрешило зарегистрировать его. Я не уверен, что это так, но он показал мне объявление, в котором указывалось, что все изобретения и открытия принадлежат правительству. Во всяком случае он боялся, что его арестуют, если станет известно, что он был у меня, особенно учитывая его намерение просить визу для поездки в Соединённые Штаты, где он надеялся продать своё изобретение и заработать себе на жизнь. Я не мог ничего обещать ему, поскольку у него нет никаких средств, чтобы приступить к делу.

Это лишь один из многих случаев, с которыми мне приходится сталкиваться. Несколько дней назад я получил отчёт Фонда Рокфеллера за 1936 год. Из него видно, что начиная с 1936 года были уволены 1639 немецких профессоров и учителей и что Фонд выделил 532181 доллар для оказания им помощи. Немецкая система запрещает оппозицию и критику в любой форме; она контролирует все учебные заведения – от начальных школ до университетов; она признаёт лишь одну религию, основанную на некоторых предрассудках, сложившихся ещё до начала истории Германии. Эта система существует всего три года, но народ, как видно, в значительной мере подчинился ей. Германское правительство расходует миллионы долларов на то, чтобы через министерство иностранных дел распространить эту систему на весь мир.

Сегодняшние немецкие газеты полны яростных нападок на чикагского кардинала Мэнделейна за его выступление перед многолюдной аудиторией священников с критикой жестокой немецкой действительности. Американские католики, видимо, присоединяются к еврейским и иным священнослужителям в критике немецкой религиозной автократии.

Сегодня в полдень у меня была встреча с Шахтом. Я спросил его, имеются ли у нового посла Дикгофа полномочия вести переговоры по заключению торгового договора с Соединёнными Штатами. Не сказав ни да, ни нет, он тем не менее утверждал, что согласен с Хэллом по вопросу о снижении тарифов и о том, что это будет способствовать всеобщему миру. Но тут же он заявил, что Хэлл помешал Бразилии заключить с Германией двусторонний договор и кредитное соглашение. Я выразил сомнение в этом, но он утверждал, что Хэлл грозил Бразилии прекратить закупки кофе, если она пойдёт на уступки Германии.

Когда Шахт пошёл дальше и заявил, что единственный вид соглашений, который признаёт Германия, - это двусторонние соглашения вроде тех, которые заключены с Италией, Бельгией и другими странами, мне стало ясно, что он не согласен с Хэллом и пытается свалить всё на американскую оппозицию. Я спросил, читал ли он нападки в немецкой прессе на чикагского кардинала Мэнделейна. Он ответил «да». Тогда я передал ему отчёт Фонда Рокфеллера, в котором сообщалось об увольнении 1639 профессоров и учителей и обратил его внимание на то, что этот Фонд жертвует 532181 доллар. Шахт не стал оспаривать достоверность отчёта и попросту заявил: «Да, положение католиков, евреев и учителей в Германии тяжёлое. Это последствие революции. То же самое было во Франции в 1789 году». Я не согласился с этим, тогда Шахт сказал, что это будет продолжаться ещё много лет. По-видимому, он примирился с этой системой насилия, которую прежде в разговорах со мной осуждал. Я был несколько удивлён. На этом наша беседа закончилась, и я решил немедленно сообщить в Вашингтон основное содержание его высказываний. Нет никаких видов на улучшение германо-американских отношений, абсолютно никаких шансов. Шахт говорил так, словно гитлеровский режим непоколебим.

***

Суббота, 29 мая.

Сегодня я вернулся из Магдебурга. Придя в посольство, я на письменном столе увидел запечатанный конверт с пометкой «секретно». Это было письмо от Мейснера, личного секретаря Гитлера. Он сообщал ответ Гитлера на моё письмо от 30 апреля. Я просил смягчить наказание бедняге Хиршу за его преступление, которое определяется как «покушение на жизнь Штрейхера». Мои аргументы состояли в том, что Хирш не совершил преступления и не был схвачен при попытке совершить его, что он американский гражданин, а американские законы не предусматривают смертную казнь за преступление, которое было задумано, но не было совершено. Ответ Гитлера сводился к тому, что смягчить приговор невозможно. Через некоторое время после прочтения письма я позвонил Мейснеру по телефону. Его экономка сообщила, что он ушёл на весь вечер. Убедившись в том, что Хирш был в худшем случае всего лишь слепым орудием в этом деле и что его не следовало казнить, я надеялся добиться отсрочки казни.

Я столкнулся со следующим любопытным случаем. Ко мне пришла одна молодая немка с просьбой помочь ей эмигрировать из Германии с человеком, с которым она была обручена с 1933 года. Она работала в канцелярии французского посольства, а он инженер, наполовину еврей. До прихода Гитлера к власти он занимал высокий государственный пост, а в 1933 году был отстранён от своей должности и с тех пор нигде не может устроиться, так как было запрещено принимать его на работу. Таким образом, женитьба отложена, поскольку в Германии такие браки запрещены.

Спустя некоторое время она также была уволена и не может найти другую работу. Газета «Штюрмер» обрушилась с нападками на них за то, что они по-прежнему привязаны друг к другу. Ей удалось повидать самого Гитлера и просить его проявить терпимость, другими словами, дать разрешение на брак. Гитлер отказал, и тайная полиция отобрала у её жениха заграничный паспорт, дававший ему право на выезд из Германии. Всю их корреспонденцию перехватывали, особенно все письма из-за границы. Девушка надеялась на то, что американское консульство в Берлине поможет ей и её жениху выехать в Соединённые Штаты, где у них имеются родственники, с которыми они не могут связаться, так как их переписку перехватывают.

Меня эта историю тронула, но я не представляю себе, что можно сделать. Моя посетительница сказала, что если ей ничем нельзя помочь, то он попытаются перебраться через французскую границу, так как французский посол обещал содействие, если их арестуют за отсутствие документов.

***

Понедельник, 31 мая.

Как обычно, после нескольких месяцев пребывания здесь, у меня начались постоянные головные боли. Вчера у меня был трудный день, хотя было воскресенье. Я выступил в американской церкви в День павших бойцов; темой своего выступления я избрал следующее изречение из VII главы Евангелия св. Матвея: «Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступили с тобой». Моя мысль состояла в том, чтобы показать, что люди почти всегда проигрывают войны, даже в тех случаях, когда они выигрывают последние битвы. Для устранения каких-либо искажений моего выступления в американской прессе я роздал находящимся в Берлине американским корреспондентам сокращённый текст его. Я говорил в течение получаса при полной тишине в зале. Боюсь, что ни одна немецкая газета не напечатает ни слова из моего выступления, поскольку тема его – мир.

Получив в субботу извещение о том, что Хирш будет казнён, я отправился к Нейрату; я просил его убедить Гитлера посчитаться с американскими законами. Нейрат с сочувствием отнёсся к моему заявлению и обещал, что на следующее утро повидает Гитлера и изложит ему мою просьбу или по крайней мере попросит об отсрочке казни.

В связи с тем, что обстрел немецкого военного корабля у восточных берегов Испании, во время которого было убито двадцать немцев, вызвал здесь всеобщее возбуждение, я спросил Нейрата, как это произошло. Он ответил, что ему ничего не известно, но что он возражал против ответной бомбардировки испанского города. Он утверждал, что вновь требовал согласия Германии на вывод всех войск, сражающихся в Испании, однако сомневается в том, что в случае вывода немецких и итальянских войск лондонская комиссия по невмешательству сможет что-либо сделать. Он отметил напряжённость обстановки.

Перевод В. Мачавариани и В. Хинкиса 

Фото - Галины Бусаровой