Вы явились посреди русских писателей… Часть 2


Всех басен Крылова теперь мы имеем 200. Из этого числа (по его собственному показанию, в издании 1843 года) только 30 таких, которых содержание заимствовал он у других поэтов, а остальные принадлежат собственно ему, и по вымыслу, и по рассказу. Со времени первого издания басен Крылова до поступления его на службу в Императорскую публичную библиотеку прошло четыре года. К театру начал он охладевать, что с летами становилось заметнее. Прежний сценический писатель, друг Дмитревского, постоянный посетитель каждого нового на театре представления, пришёл к тому, что по десяти лет сряду не заглядывал в театр. Теперь он принадлежал к кругу лучших литераторов. Его талант вполне ценил сам Державин. В 1810 году, в доме певца Фелицы, устроилась «Беседа любителей русского слова». Так как большею частью литераторы, участвовавшие в «Беседе любителей русского слова», были члены Российской академии, то, в конце 1811 года, и Крылов избран был в академики. Крылов не нашёл в учёных заседаниях академии той занимательности и возбуждения, которые сообщали бы новый полёт его гению. Он редко посещал академию и то разве в торжественные собрания. Открытие Императорской публичной библиотеки последовало в 1812 году. Её директором назначен был А. Н. Оленин; должности библиотекарей и помощников их поручены были лицам, преимущественно известным в литературе, что и после соблюдаемо было несколько лет. Таким образом здесь соединились: переводчик Илиады – Гнедич, знаток славянской филологии – Востоков, первый в России библиограф – Сопиков, переводчик «Ифигении» и «Федры», Расина – Лобанов. В этот же круг введены были барон Дельвиг и Загоскин. Сюда Оленин пригласил и Крылова. Сопиков, прежде несколько лет занимавшийся книжною торговлею, как человек опытный и знавший всё, что касалось до русских книг, назначен был библиотекарем по русскому отделению, а Крылов помощником его. Давнишний знакомец поэта, Брейткопф, которого жена была в то время начальницей Екатерининского института, тот самый Брейткопф, который купил Кофейницу, также поступил на службу в библиотеку. Удивились и обрадовались друг другу старые знакомцы, неожиданно очутившись за одним делом. В первых своих воспоминаниях они воскресили прошлое. Дошла очередь и до «Кофейницы». Крылову любопытно было взглянуть на рукопись своего детства. К счастью, Брейткопф сохранил эту драгоценность. Он в целости передал её знаменитому автору. Для жительства служащих отведены были квартиры через дом от главного здания библиотеки. С той эпохи начинается для Крылова новая жизнь, тихая, беззаботная, однообразная, почти неподвижная. До 1841 года не переменил он ни службы, ни литературных занятий, ни даже квартиры. В 1816 году, когда вышел в отставку Сопиков, умерший в 1818 году, Крылов занял его должность и квартиру (в среднем этаже, на углу, что к Невскому проспекту). Тут прожил он до последней отставки, почти тридцать лет.

День учреждения библиотеки долгое время праздновали публичным собранием и чтением разных новых произведений русских литераторов. В первый год Крылов прочитал здесь для публики свою басню «Водолазы». Имя и талант его становились тогда уже народными. В первый год службы его в библиотеке, император Александр I приказал производить ему, сверх жалования по должности, 1500 руб. асс. пенсии из кабинета. Спустя восемь лет, эта монаршая милость была удвоена. Неприхотливому одинокому человеку теперь не о чем было заботиться; он и погрузился в свою поэтическую лень.

Служба в библиотеке и жизнь в тесном и избранном кружке, пришлись вполне по вкусу Крылова. Сверх выходов к должности, очень лёгкой и неголоволомной, сверх выездов к обеду в английский клуб (где он после обеда играл некоторое время по привычке в карты, а под конец только дремал), и на вечер иногда к Олениным, Крылов ничего не полюбил, как человек общественный и образованный, как писатель гениальный. Он продолжал, от скуки, сочинять иногда новые басни, а более читал самые глупые романы, особенно старинные, читал не для приобретения новых идей, а только чтобы убить время. Не увлекаясь никакими замыслами, он отстранился от людей, может быть, не чувствуя в себе столько свежести сил, чтобы с верным успехом раздвигать дорогу между нами. Но он и тут не был позабыт ни в каком отношении. Новые издания басен его, число которых с каждым годом возрастало, являлись очень часто. Второе издание вышло в 1816 году, и разделено было на пять книг. В последнем, которое предпринято и кончено самим автором в 1843 году, находилось уже девять книг. Из прочих изданий замечательнее других явившиеся в 1825 и 1834 годах. Одно предпринято было Олениным и украшено очень хорошими гравюрами, другое Смирдиным, в котором почти при каждой басне есть по литографированной картинке.

Иностранцы почти также, как и русские, чувствовали достоинство таланта Крылова. Басни его, особенно те, в которых более национальной прелести, переводимы были на разные европейские языки. Особенно знаменательна была почесть, оказанная баснописцу в его отечестве, в 1831 году. Император Николай, в числе подарков своих на новый год великому князю наследнику (впоследствии императору Александру Николаевичу) прислал сыну своему бюст Крылова. Можно вообразить, что почувствовало сердце поэта, когда до него дошло о том известие! В 1834 году, по повелению императора Николая, пенсия в три тысячи рублей, получаемая Крыловым из кабинета, удвоена была суммою из государственного казначейства, «в уважение заслуг, - как сказано в указе, - оказанных им отечественной словесности».

Между тем, сам поэт, имя которого было известно теперь всей России, продолжал вести ленивую и довольно бездеятельную жизнь, деля своё время между необременительной для него службой в Публичной библиотеке и беспечным ничего-неделанием дома.

В служебные дни, в определённый час, грузная фигура знаменитого баснописца появлялась среди служащих библиотеки, и Иван Андреевич, своей тяжёлой и ленивой походкой, медленно направлялся к своему месту.

Служащие в публичной библиотеке обыкновенно дежурят по очереди, оставаясь в ней сутки. Крылов никогда не добивался получить льготу в этой обязанности, хотя легко мог дойти до того, т конечно имел право не только по своему таланту, но и по летам своим. Обязанность дежурства тяготило каждого библиотекаря в летние жары, когда ни читателей, ни важных дел не было. Некоторые из этих господ делались тогда очень пасмурны и не любезны. Особенно пылкий и восприимчивый Гнедич был иногда до смешного не в духе. Но добряк, как его называли многие, Иван Андреевич Крылов, выносил это дежурство весьма покойно для себя и для других. Он преспокойно усаживался с ногами на диван и убивал время за чтением глупейших романов. Нельзя, однако же, сказать, чтобы он не озабочивался иногда и хлопотами по обязанностям службы. Для удобнейшего размещения, по безостановочной выдаче брошюр, которых в русском отделении оказалось гораздо более, нежели книг, Крылов придумал футляры, в форме толстых книг, и разложил в них по авторам летучие изделия книжной промышленности. Особенно начал хлопотать он по своей должности, когда определился к нему в помощники барон Дельвиг, столь же беспечный чиновник, сколько был он и беспечным поэтом. Крылов скоро догадался, что прошли для него счастливые годы, которыми он был обязан смышлёности и трудолюбию бывшего начальника своего, Сопикова. Это, однако же, не довело до ссоры двух поэтов, равно ленивых, но равно и уважавших друг в друге истинное дарование. По возможности, они кое-как несли вместе общее бремя.

Домашняя жизнь Крылова ещё более выказывала в нём много особенностей. Он не заботился ни о чистоте, ни о порядке. Прислуга состояла из наёмной женщины с девочкою, её дочерью. Никому в доме и на мысль не приходило сметать пыль с мебели и с других вещей. Из трёх чистых комнат, которые все выходили окнами на улицу, средняя составляла залу, боковая, влево от неё, оставалась без употребления, а последняя, угольная к Невскому проспекту, служила обыкновенным местопребыванием хозяина. Здесь за перегородкой стояла кровать его, а в светлой половине он сидел перед столиком на диване. У Крылова не было ни кабинета, ни письменного стола, даже трудно было у него отыскать бумаги с чернильницей и пером. Приходивших к нему, он дружески просил всегда садиться, на что не без затруднения можно было согласиться опрятно одетому гостю. Крылов постоянно курил сигары с мундштуком, предохраняя глаза от жара и дыма. При разговоре, сигара поминутно гасла. Он звонил. Девочка, проходя, иногда с песенкой, из кухни через залу, приносила без подсвечника тоненькую восковую свечку, накапывала воску на стол, и ставила огонь перед неприхотливым господином своим. Форточка в зале почти всегда была отворена. Крылов, набрасывая разных зёрен по обеим сторонам оконниц, привадил к себе голубей с Гостиного двора, и они привыкли быть у него как на улице. Столы, этажерки, вещи на них стоявшие, и всё, что ни попадалось на глаза в комнатах, носило на себе следы пребывания этих ежедневных гостей баснописца. Утром Крылов вставал довольно поздно. Часто приятели находили его в постели часу в десятом.

Затем, с сигарою, с романом, иногда в разговорах с приятелями, Крылов проводил время до того часа, в котором надобно было отправляться обедать в английский клуб. Продремав там довольно времени после обеда, иногда заезжал он к Оленину, а иногда возвращался домой.

К посторонним посетителям, с которыми не был связан искренно, были ли то литераторы, или другого рода лица, Крылов вообще выказывал большую вежливость. Никогда не любил входить в спор, хотя бы говорили ему совершенно противное с убеждениями его. Он знал, что люди переменяют свои мнения только после собственных опытов. Давно сделавшись равнодушным к литературе, Крылов машинально соглашался со всем, что бы кто ни говорил, а между тем проницательность и чувство изящного у Крылова всегда ощутительны были в высшей степени.

Менее всего благоразумен был Крылов в употреблении пищи. За несколько лет до последней болезни своей, испытав припадок паралича, он в остальные годы строго наблюдал, чтобы не есть много разных кушаний, но при двух, трёх блюдах умеренность не была его добродетелью.

Известно, что императрица Мария Фёдоровна всегда покровительствовала Крылову и оказывала ему все знаки благоволения. Крылов лето проводил чаще в городе, нежели на даче, выезжая только разве гостить недели на две в Приютино, к Олениным. Государыня нередко приглашала в Павловск. Крылов, являясь к императрице, никогда не забывал любимого императрицею старинного обыкновения, чтобы мужчины пудрились. Часто, принимая поэта, государыня встречала его следующею шуткой: «Вы, может быть, приехали и не совсем для меня; но это (показывая на его пудреную голову) я уже беру прямо на свой счёт». В Павловске написал он свою прелестнейшую басню, Василёк, оставив её, как свидетельство глубочайшего чувства признательности к венценосной благотворительнице, в одном из альбомов, которые в «Розовом Павильоне» разложены были для посетителей. Однажды, за обеденным столом у императрицы, другой поэт, Капнист, шепнул Крылову: «Ты ешь за десятерых; откажись хотя бы от одного блюда. Разве ты не замечаешь, что государыня поминутно на тебя взглядывает, желая поподчивать?» - Ну, а если не поподчует? – отвечал Крылов вопросом, продолжая угощать себя.

Особенно нравилось Крылову, когда на званом обеде, или ужине, приготовляли для него русские кушанья. Это обыкновенно и делали все из его друзей и близких знакомых. За несколько лет до того, как Крылов покинул службу в библиотеке, по пятницам литераторы собирались на вечера у А. А. Перовского. Хозяин каждый раз приказывал подавать гостям ужин. Садились немногие, но в числе их всегда бывал Крылов. Раз, во время толков о привычке к ужину, одни говорили, что никогда не ужинают, другие, что давно перестали, третьи, что намерены перестать; Крылов же, накладывая на свою тарелку кушанье щедрою рукою, примолвил: «А я, как мне кажется, потеряю привычку ужинать в тот день, в который перестану обедать».

2 февраля 1838 года, со дня рождения Крылова, должно было исполниться семьдесят лет. Хотя ещё слишком за год перед тем совершилось пятидесятилетие со времени появления его Филомелы в печати; но вспомнили о том только по случаю приближавшегося дня его рождения. Все литераторы оживились, обрадовавшись случаю отпраздновать юбилей знаменитого русского баснописца. По докладе о том императору Николаю, из лиц ближайших к поэту по дружбе, составлен был комитет для устройства празднества. Предположили, в день рождения Крылова, дать обед в зале дворянского собрания. Гостей собралось около 300 человек. В Петербурге не было ни одного таланта, в каком бы роде искусства он ни получил известность, который не поспешил бы присоединиться к торжеству, родственному для всей России. Перед обедом, Плетнев и Карлгоф поехали за Крыловым. До него не могли не дойти уже слухи о приготовляемом празднике, но ничего не знал определительно. Депутация нашла его уже одетым. «Иван Андреевич, - сказал ему Плетнев, - сегодня исполнилось пятьдесят лет, как вы явились посреди русских писателей: они собрались провести вместе этот день, достопамятный для них и для всей России, и просят вас не отказаться быть с ними, чтобы этот день сделался для них навсегда незабвенным праздником». – «Знаете что, - отвечал Крылов, - я не умею сказать, как благодарен за всё моим друзьям, и, конечно, мне ещё веселее их быть сегодня вместе с ними; боюсь только, не придумали бы вы чего лишнего: ведь я тоже что иной моряк, с которым от того только и беды не случалось, что он не хаживал далеко в море». По прибытии в собрание, Оленин приветствовал Крылова. Украсив звездою грудь поэта, министр народного просвещения, Уваров, пригласил его в особенную залу, куда прибыли великие князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич, ещё дети тогда, для поздравления Крылова. Всем этим он растроган до слёз.

С тем вместе последовало Высочайшее соизволение на выбитие медали с портретов Крылова и на открытие подписки для учреждения стипендии, под названием крыловской, чтобы проценты с собранной суммы были употребляемы на внос в одно из учебных заведений, для воспитания в нём, смотря по сумме, одного или нескольких молодых людей.

В 1841 году, Крылов навсегда оставил службу, с пенсией в 11700 руб. асс. Он переехал жить на Васильевский остров, в дом бывший купца Блинова, что в 1-й линии. Отсюда ещё менее стал выезжать он в свет. Даже в английском клубе видали его изредка. Он как будто отяжелел; точность издавна одолевала его. Крылов сам очень мило подшучивал иногда над нею. В блистательном маскараде, бывшем у великой княгини Елены Павловны, где все характерные костюмы подобраны были со вкусом и разнообразием, Крылов, нарядившись музою Талиею, произнёс их императорским величествам стихи, и, между прочим, сказал:

Люблю, где случай есть пороки пощипать,

Всё лучше-таки их немножко унимать,

Однако ж здесь, я сколько ни глядела,

Придраться не к чему, а это жать, без дела,

Я право уж боюсь, чтобы не потолстела.

Последнюю из басен своих (Вельможа) написал он ещё в 1835 году. Он её читал их Императорским Величествам также в маскараде, бывшем в Аничковском дворце, где Крылов одет был кравчим, в русском кафтане, шитом золотом, в красных сапогах, с подвязанною седою бородою. Совершенно выправленные басни, Крылов любил начисто сам переписывать, на особом листке каждую; только старинный почерк его был так неразборчив, что иные из своих рукописей под конец он и сам никак не мог разобрать.

Во всю жизнь Крылов пользовался завидным здоровьем, благодаря той простоте, в которой он вырос и которая закалила его тело. Неумеренность в пище и сидячая жизнь не могли ослабить физической его крепости, приобретённой им в детстве. Правда, ещё задолго до последней болезни своей, он два раза, в разные эпохи, чувствовал лёгкие припадки паралича. Но и они, миновав без гибельных последствий, не заставили его озаботиться что-нибудь переменить в образе жизни. С удивительным спокойствием, даже с какою-то непонятною шутливостью, перед самою смертью своею, говорил он о бывшем у него параличе, когда Я. И. Ростовцев, желая пригласить к нему отца его духовного, спросил, как бы невзначай, не мнителен ли Иван Андреевич. «А вот что расскажу вам, и вы узнаете, - отвечал он, - мнителен ли я. Давно как-то, уже не помню, сколько лет тому назад, я почувствовал онемение в пальцах одной руки. Показываю её доктору и спрашиваю, что бы это значило? Вот, как вы же, он наперёд и выведывает у меня, не мнителен ли я? – Нет, говорю. – Так с вами, - сказал он, - может сделаться паралич. – Да нельзя ли как отвратить эту беду? – Можно: вам надобно во всю жизнь не есть мясного и быть вообще очень осторожным». – «Вы, без сомнения, - спросил Я. И. Ростовцев, - строго исполняли это? – «Да, исполнял месяца два. А потом нисколько и не думал об этом, как сами, конечно, заметили. Вот как я не мнителен», - заключил Крылов.

Равнодушие и беспечность ещё заметнее сделались в нём в последнее время его жизни. Случился как-то пожар в доме, смежном с его квартирою. Торопливо уведомив о том Крылова, люди его бросились спасать разные вещи от видимой опасности, и неотступно просили, чтобы он поспешил собрать свои бумаги и более ценные вещи. Но он, против обыкновения, не поспешил и на пожар взглянуть. Не обращая внимания на крик и слёзы, он не одевался, приказал готовить себе чай, и, выпив его, не торопясь, закурил ещё сигару. Кончив это всё, начал он одеваться, как бы нехотя. Потом, выйдя на улицу, поглядел на горевшее здание, и, как знаток дела (Крылов в прежние годы не пропускал ни одного пожара), сказал только: «не для чего перебираться». Крылов возвратился в свою комнату и улёгся спать.

Незадолго до его последней болезни, из Парижа присланы были к ему для поправки листы с его жизнеописанием для биографического словаря достопамятных людей. «Пускай пишут обо мне, что хотят», - сказал он, откладывая бумаги, и, только уступив усиленным просьбам бывших при этом свидетелей, внёс туда несколько заметок.

Разговаривая о чём бы то ни было, Крылов всегда пояснял свои мысли апологами, для которых, в памяти своей, или даже в предметах, им тут же видимых, мгновенно находил материалы.

…Когда опасность усилилась, Крылов пожелал исполнить христианский долг. С тихим умилением встретил он глазами отца своего духовного и с сердечною благодарностью принял утешение святой веры. …скоро произнёс он слабым прерывавшимся голосом: «Господи! прости мне прегрешения мои». – Последовавший затем глубокий вздох был последним в его жизни. Он скончался утром, в три четверти восьмого часа, в четверг, 9 ноября 1844 года, 76 лет, 9 месяцев м 7 дней от роду. Крылов погребён в Александро-невской лавре на так называемом новом кладбище, подле Гнедича, откуда видна и гробница Карамзина.

На другой день по кончине Крылова, более тысячи особ в Петербурге получили по экземпляру басен его, которые, начав печатать в 1843 году и кончив издание под собственным надзором, Крылов не успел ещё пустить в свет. Все эти книги разосланы были в траурной обёртке с следующими словами, напечатанными на первом заглавном листке: «Приношение. На память об Иване Андреевиче. По его желанию. Санкт-Петербург 1844 года, 9 ноября ¾ 8-го утром». Драгоценный этот подарок действительно предназначаем был самим Крыловым, в изъявление благодарности лицам, участвовавшим в составлении юбилейного для него торжества.

С высочайшего разрешения открыта была всенародная подписка на сооружение памятника Крылову. Вся Россия приняла участие в той подписке. Памятник вышел из мастерской известного нашего ваятеля, барона Клодта, и поставлен в Летнем саду, в том месте, которое всего чаще посещается детьми. На гранитном пьедестале бронзовая статуя изображает Крылова, в его обыкновенном сюртуке, сидящего в креслах и окружённого множеством зверей, птиц и насекомых, постоянных действующих лиц в его баснях. На барельефах изображены эпизоды из лучших его басен.

М. Н. Никольский 

На фотографии представлен портрет Ивана Крылова, выполненный по заказу Г. Орлова