Ал. Алтаев. Ханжество и радушие «Пенатов» («В гостях у Репина»)


          Репин назначил день, когда примет нас на своей даче «Пенаты», находившейся в Финляндии, в четырёх верстах от станции Куоккала.

Переговоры да сборы шли долго, и назначенный для поездки день наступил только в марте.

Как сейчас, помню этот славный морозный день. В письме к вдове Максимова, Лидии Александровне, Репин советовал от станции к нему не брать извозчика, а идти пешком, что мы и сделали.

Нас было трое: Лидия Александровна, пожилая, но крепкая женщина, сын её Ювеналий, молодой учёный-химик, и я.

Мы шагали по снежной, окаймлённой густым хвойным лесом дороге, казавшейся аллеей парка. Громадные сосны, строго и чётко вырисовывались на белом фоне; отяжелевшие от снега ветки сверкали и переливались всеми цветами радуги. Ели стлали ветки на дорогу, почти у самых наших ног…

Чистота воздуха и птичий гомон, такой чуждый в городе, - всё это сразу дало радостное, приподнятое настроение. Незаметно подошли к «Пенатам».

Двухэтажный дом, небольшой, но достаточно поместительный, с окнами, выходящими на галерею. Звоним. Кто-то невидимый открывает, и это создаёт впечатление чего-то необычного, какого-то аппарата, машины. Входим. Дверь автоматически захлопывается.

Длинная передняя, похожая на застеклённый коридор-веранду. Стена – окна; на окнах маленькие розочки в цвету. Вешалка, у вешалки – гонг и надпись: «Сообщай о своём приходе ударом в гонг. Раздевайся сам. Здесь никто никому не помогает». Что-то в этом роде, - очно не припомню. Мы проделали всё, что от нас требовали первые правила «Пенатов».

На звук гонга так же таинственно перед нами открылась дверь, и мы вошли в небольшую длинную и темноватую комнату, одну из столовых, где Репин обыкновенно пил с гостями чай.

Там было два стола: один – посредине комнаты, другой – у стены. На последнем виднелся самовар, стаканы и чашки; средний, большой стол был покрыт красивой скатертью и осыпан искусственными фиалками, среди которых виднелись стопки тарелочек, вазочки, тарелки и блюда, наполненные всякими сладостями: засахаренными орехами, миндалём, финиками, глазированными каштанами, всевозможным вареньем и сухариками… из «крапивы». По стенам висели плакаты: «Раскрепощение прислуги», «Всё делай сам», «Кто прибегает к чужой помощи, с того штраф – интересный рассказ, спич или речь». Я, конечно, припоминаю только приблизительный текст этих объявлений.

Была среда – приёмный день художника. Приём начинался с трёх часов, а мы приехали немного раньше, и эти несколько минут нам пришлось провести в одиночестве. Но вот послышались шаги, дверь открылась, и в столовую вошла стройная пожилая женщина с седыми, красиво причёсанными волосами в чёрном шёлковом платье. У неё была неторопливая походка и плавные движения.

Я знала, что это жена Репина, вегетарианка Нордман-Северова, автор всех изречений о распорядке жизни, о раскрепощении прислуги и о самодеятельности. Она подала нам руку и сказала:

- Илья Ефимович выйдет ровно в три. Осталось несколько минут. Прошу садиться. Он у себя в мастерской. Он очень аккуратен.

Не успела она кончить, как мы услышали быстрые, мелкие и очень лёгкие шаги, и художник с приветливой улыбкой почти вбежал в столовую.

- О Максимове поговорим? Очень рад. Поговорим, напишем предисловие, а пока надо подкрепиться. Наливайте себе чай, с мороза это хорошо; рассаживайтесь, только помните наши правила: каждый помогает себе сам.

Пока мы толклись у самовара, пока ставили чашки с чаем на большой стол, в передней послышались голоса, и в столовую вошли новые гости: Корней Чуковский с женой и сынишкой Колей, а за ними – поэт Льдов. Чуковский вошёл, как всегда, шумный, звонкоголосый, за ним поспевала его жена и большеглазый черномазенький мальчик лет шести. Очевидно, Чуковский был здесь своим человеком: он знал все правила «Пенатов» и двигался свободно в этой атмосфере самодеятельности. Льдов держался бесцветно и говорил немного; он как-то совсем испарился у меня из памяти.

Репин был в ударе. Разговор сейчас же коснулся смерти В.М. Максимова. Вдова рассказывала о последних днях его жизни, о задуманной и неоконченной картине. Репин вставлял реплики о «негибкости» покойного художника, который, не желая применяться к злобе дня и гнуть спину перед власть имущими, жил как спартанец, и работал над тем, к чему тянуло.

Рукопись Максимова (автобиографические записки) ему была известна, и он сейчас же заговорил о предисловии:

- Мне уже сообщал Дубовский, я знаю. Конечно, напишу. И знаю, что кончать записки будете вы, - обратился он ко мне. – Заканчивайте также правдиво, как написана автобиография. Будете печатать в Москве, в «Голосе минувшего»? Ну что же, поближе к нашей колыбели – Третьяковской галерее.

Он говорил горячо, быстро.

- В Академии художеств Максимов шёл одним из первых. Профессора считали его кандидатом на все высшие отличия академического курса и, наконец, его ждала самая высшая награда – поездка в Европу на шесть лет для окончательного усовершенствования в «искусстве», чтобы возвратиться достойным звания и деятельности профессора.

Он улыбнулся, и лицо его, всё в мелких морщинках, стало вдруг молодо.

- Как, имея в виду такую блестящую художественную карьеру, Максимов отрёкся от неё и остался в России для своих бедных мужичков? Вот прямота!

Он ласково смотрел на вдову, одетую очень просто, если не сказать – убого. Она была взволнована и в её больших – всегда точно испуганных – глазах стояли слёзы.

- Мы жили действительно не очень богато… Нам шла ведь только часть пенсии имени Григоровича.

- А что же я говорю: прямота, - повторил Репин, - и искренность, убеждённость…

И приподнялся, пододвигая к себе одну из тарелок.

В это время среди остальных гостей шла беседа о вегетарианстве. Нордман-Северова уверяла, что её «крапивные» сухарики вкусны и полезны. Мы последовали примеру Чуковского и стали пробовать знаменитые сухарики. Они были с прозеленью, но из муки, очень вкусны и изящны, хотя мы должны были сознаться, что главное достоинство их составляла далеко не крапива, вкуса которой мы даже не заметили, а ореховое масло, мёд, изюм, цукаты и миндаль.

Хозяйка дома продолжала свою проповедь благостным голосом:

- Каждый последователь вегетарианства может вместе со мной воскликнуть: «Я никого не ем!»

- А главное – это здорово, - подхватил Репин.

- Здорово, дёшево и ничто не пропадает. Я написала целую поваренную книгу. Она не допускает ни яиц, ни молока, ни коровьего масла, ни жира. Только растительное масло. Какое хотите, - ведь есть же и совсем дешёвое. Идёт в ход разная трава. Подорожник, например, для супа найдётся у каждого забора, у каждой канавы. Или васильки – из них можно сделать кисель. Гораздо дешевле, чем кровожадная пища, к которой привык развращённый человек. Вот моя книга. Посмотрите. Потом я дам каждому на память о сегодняшнем посещении «Пенатов». Здесь преследуется и польза и дешевизна.

Мы посмотрели на стол, ломившийся от изысканных сладостей из самых лучших, дорогих кондитерских магазинов, и переглянулись. Ювеналий Максимов шепнул мне на ухо:

- Мог бы мой отец на пенсию сорок девять рублей пятьдесят копеек устроить себе такую вкусную «дешевизну»?

После чая Н.Б. Нордман-Северова пригласила нас побывать у неё в кабинете и в мастерской Ильи Ефимовича.

У неё была большая, несколько мрачная комната с высоким потолком и громадной гипсовой статуей не то Свободы, не то Искусства – не помню, какую символику изображала эта белая женская фигура.

Мы утонули в коврах, заметили много картин на стенах, кресло и письменный дамский столик, где, очевидно, писались бесконечные трактаты против мясной пищи.

- Пойдём наверх, к Илье Ефимовичу, - предложила хозяйка, - там я вам прочту свою пьесу. Тема – раскрепощение прислуги.

Мы последовали за нею. Деревянная довольно широкая лестница вела в мастерскую. Репин бежал впереди необыкновенно лёгкой, юношеской походкой. Мы едва поспевали.

Мастерская громадная, кажущаяся низкой из-за величины. Везде – стёкла. Пол из корабельного стекла служит потолком для кабинета Нордман-Северовой; по бокам – широкие окна; наверху – стекло потолка, как в оранжерее. Вся эта масса света регулируется занавесками, отдёргивающимися по мере надобности.

Тахта у стены кажется совсем маленькой среди этих просторов. Торится громадный камин, и в отблеске огня картины на стенах и этюды точно оживают. Их много, но мне они не кажутся особенно интересными. Ничего, что напоминает прежнего Репина; мелькают перед глазами полотна, с которых смотрит новый, усталый Репин, усталый, несмотря на видимое физическое здоровье. Виднеются этюды к Гоголю, сжигающему «Мёртвые души», этюды к картине «Какой простор», виднеются начатые женские портреты, в которых нет силы прежнего Репина, - «кисть уже не та».

Кисть не та! От этого было очень больно…

Когда всё осмотрели, началось чтение пьесы. Читал сам автор, чётко, вразумительно, плавно, как и говорил.

Пьеса была скучная, длинная, резонерская. Из всех строк сквозило нравоучение.

Я старалась не смотреть на Ювеналия Максимова. В его выпуклых голубых глазах, похожих на глаза матери, прыгали насмешливые огоньки, на губах блуждала ироническая улыбка.

Он мне опять шепнул:

- Хороша проповедь для настоятеля собора, чтобы богатые не грешили!

- Тише! – остановила его мать.

Я отвернулась, чтобы не видели моей улыбки.

А Нордман-Северова предлагала высказаться всем, даже маленькому Коле Чуковскому.

Не помню, какими общими фразами, правда весьма глупыми, мы отделывались, но Колю вопрос автора привёл в невыразимое смущение. Он уткнулся личиком в колени матери и готов был заплакать.

       Обмен мнений прервали удары гонга. Кто-то невидимый призывал к обеду. Хозяйка спустилась с лестницы и принесла подносик с билетами, свёрнутыми, как в лотерее. На них были номера приборов за обедом. По положению, здесь выбирали председателя трапезы. Вытащил и развернул билетик Коля.

Илья Ефимович, обняв его, сказал:

- Ты будешь хозяин стола, самый главный из нас. Знаешь, что должен делать председатель?

Коля замотал отрицательно головой.

- У председателя имеются свои обязанности. Запоминай хорошенько: первому поднимать крышки блюд, рекомендовать гостям пользоваться солнечной энергией, а солнечная энергия – это вино, которое согревает, как солнце; наконец сказать перед обедом маленькую вступительную весёлую речь.

По мере перечисления обязанностей председателя личико Коли всё вытягивалось, глаза всё шире раскрывались от испуга, а когда Репин упомянул о «маленькой вступительной весёлой речи», он вдруг громко разрыдался.

Тут его принялись утешать, а Илья Ефимович сказал:

- Совсем не о чем плакать. Я помогу тебе во всём. Я сяду около тебя, если мне даже достанется другое место, и буду твоим заместителем.

Эти слова были встречены смехом и аплодисментами. Все двинулись вниз в столовую.

Главная столовая в «Пенатах» была очень большая, не слишком заставленная мебелью. Где-то в углу звучал тоненьким голоском заведённый органчик, и под его звон мы все по очереди подходили к небольшому столу… Здесь каждый должен был отрезать себе кусок хлеба.

- Хлеб мне пекут финны отличный, - говорил Репин. – Отрезали? Ну, а теперь милости просим, занимайте места. Коля со мной.

Каждый по номеру искал своё место за большим круглым столом. Мне достался прибор рядом с Ювеналием Максимовым, и я, по правде, была недовольна – боялась его колкого язычка.

Стол походил на огромный волчок. Кленовый, чисто отполированный, он был без всякой скатерти, с очень толстой верхней доской, под которой помещался ряд ящиков, - у каждого обедающего свой. Сверху, на винте, в центре, вращалась доска другого стола, значительно меньших размеров, на которой были расставлены всевозможные блюда, вазы, тарелки, салатницы и баррикады бутылок солидных марок.

На приборах лежали картонные билетики с отпечатанным меню; текст был шуточный, и наверху значилось: «Меню голодного и холодного обеда такого-то числа и года». На другой стороне – напоминание о правилах в «Пенатах» за обедом, разъяснение обязанностей председателя, вплоть до пользования «солнечной энергией», и напоминание о штрафе – речи. Каждый, протянув руку, мог повернуть к себе вращающийся кружок той стороной, на которой стояло привлекавшее его блюдо.

А чего-чего только не было нагромождено на кружке́! В окне видна была пелена снега… с верхушки же стола на нас глядели нежные лепестки бледно-зелёного салата, алели свежие томаты, мелькала приправленная соусом провансаль свежая капуста, лежали головки цветной, сковородки с разнообразными паштетами; среди этих тонких блюд красовалась сочная клубника и гордо поднимал голову золотистый ананас.

Ювеналий громко сказал:

- Действительно, «голодный обед»!

И прибавил тихо мне на ухо:

- Только сомневаюсь, чтобы он был дешевле нашей варёной трески, которую большей частью нам подаёт мамаша. А ну-ка, приналяжем на этот «голодный-холодный».

В это время Репин объяснял Коле Чуковскому его обязанности председателя:

- Открывать первому крышки – это значит первому кушать всё, что тебе понравится. Ну, начинаем. Тяни рукой, что хочется. Только не сладости, их успеешь потом.

Пока он уговаривался с Колей, все ели эти редкие по зимнему времени деликатесы и запивали прекрасным вином. Потом наливали чёрный кофе.

Репин был очень гостеприимен и радушен. Он живо поладил с Колей, и мальчик уже смеялся.

Илья Ефимович сдержал обещание и говорил речь сам. Речь эта касалась бывшей в то время в Обществе поощрения художеств на Морской выставки передвижников.

Не берусь пересказать её. Говорилось и о «гвоздях» прежних выставок; попутно хозяин вспомнил самую популярную картину Максимова «Всё в прошлом» и спросил, сколько было написано с неё повторений.

- Сорок два, - ответила Лидия Александровна гордо.

- Удивительно! – отозвался живо Репин. – Ни одна из работ покойного Василия Максимовича не имела такого успеха, даже его «Колдун» («Приход колдуна на свадьбу»). У нас повторения играют роль ваших повторных изданий, - обратился художник к молчаливому Льдову. – А вы много пишете?

Льдов поморщился.

- Н-нет… не много…

Чуковский засмеялся.

- Ага, понимаю, в чём дело! Значит, написал уже больше сорока листов, и можно на них жить…

- Повторениями, - подсказал Репин.

Разговор вертелся главным образом на воспоминаниях о покойном Максимове, на воспоминаниях о прежних выставках, на обсуждении здоровой, спокойной жизни в «Пенатах», на вегетарианстве.

Репин верил в пользу растительной пищи и говорил шутливо жене:

- Наталья Борисовна мне продлит несколько лет плодотворной жизни своим режимом. Я стал другим человеком, когда «никого не ем».

В это время Нордман-Северова горячо агитировала за свою идею раскрепощения прислуги.

- Вы видите, у нас никого как будто нет, но всё сделано. Наша прислуга работает в течение известных, строго установленных часов, тогда как всюду она – белый раб, везущий на себе домашний воз с раннего утра до поздней ночи.

Репин засмеялся.

- Наши гости не знают, что делать с грязными тарелками. А вы откройте ящики – у каждого прибора в столе имеется свой ящик – и поставьте туда грязные тарелки. В своё время «невидимые» руки всё это вынесут и уберут.

За разговорами и оригинальным обедом незаметно прошло время. Надо было торопиться к поезду. Перспектива идти пешком четыре версты в темноте не очень увлекательна: можно было опоздать на станцию, а лошадей мы не заказали.

Репин с улыбкой нас успокоил:

- И ничего нет страшного. Моя Любовь Павловна вас всех свезёт. Так мы называем нашу лошадь. Я получил её в подарок от Паоло Трубецкого. Она служила ему моделью для памятника Александру Третьему. Мы её иначе ещё называем «Любочка», но для солидной особы скорее подходит называться «Любовью Павловной». Она – член нашего семейства. Летом, когда открыты окна, она приходит на веранду и просовывает голову в окно, ожидая подачки – хлеба или сахара.

- Я сейчас всё устрою, - сказала Нордман-Северова и, вручая поэту Льдову экземпляр кулинарной книжки, закончила агитацию вегетарианства: - Вот вы, дорогой брат, убедились, что растительные обеды могут быть и здоровы, и вкусны, и дёшевы.

- Сомневаюсь в последнем, - буркнул мне на ухо Ювеналий Максимов. – Доказательством от противного служат зимою помидоры, клубника и ананасы.

- А «солнечная энергия» - засмеялась я, косясь на этикетки дорогих французских вин.

Но хозяйка была довольна, даже горда. Был ли всегда доволен хозяин? Не замечал ли он в этой проповеди «я никого не ем» и «я сам себя обслуживаю» ханжества, как заметила я хотя бы в обращении к Льдову – «дорогой брат»? Были братья «во Христе», а этот «брат в вегетарианстве». И разве не скучно так много говорить и так много думать о внешнем образе жизни, придавая исключительное значение тому, ешь ли ты масло сливочное или ореховое? Играть в съедобную крапиву, васильки и подорожник, настолько сдобренные драгоценными приправами, что от крапивы, в сущности, не осталось и следа? Не напоминает ли это старую сказку о солдате, варившем щи из топора?

Мне стало почему-то грустно. Я вспомнила полотна Репина на прежних выставках, привлекавшие большие толпы, бесконечные с них репродукции, блестящие отзывы в печати, горячие обсуждения всюду, где интересовались искусством, и то, что мы видели в великолепной мастерской, где было скучно, пустынно…

И вдруг в этой фигуре с длинными, по-артистически зачёсанными назад волосами, в этих мелких чертах подвижного лица я увидела что-то новое: тонкие паутинки морщинок, как на растрескавшемся фарфоре, и старость… И мне показалось, что Нордман-Северова, играющая в свою особую игру, баюкает сознание усталого мастера…

- Любовь Павловна готова, - прервал мои размышления Репин, - она вас ждёт. Спасибо, что навестили; надеюсь видеть вас здесь в скором времени. Теперь дорога в «Пенаты» всем вам известна.

Мы оделись собственноручно, не помогая друг другу, чтобы избегнуть штрафа, а то как раз со штрафной речью опоздаешь к поезду. Репин нам крепко жал руки. Нордман-Северова называла всех «дорогой брат», «дорогая сестра» и женщин целовала. Я вспомнила обращение между сектантами.

На белом фоне снега у подъезда чётко вырисовывался силуэт какой-то громадины. Это был, по-моему, першерон – ломовая лошадь, но экземпляр исключительный, колоссальный. Невольно вспомнилась лошадь-великан, на которую Трубецкой взгромоздил своего бронзового Александра III, грузного жандарма России. Ну и выбрал же художнику коняку!

Молчаливая фигура кучера в полушубке, из тех таинственных «раскрепощённых» слуг, которых мы не видели в «Пенатах», сидела на облучке широких розвальней. Мы уселись, вернее – улеглись в эти розвальни.

Светили ярко звёзды; снег скрипел под полозьями. Деревья стояли по краям дороги, и строгие зубцы елей подпирали чистое, безоблачное небо…

Мы подъезжали к станции. Колю Чуковский, председатель «голодного-холодного» обеда в «Пенатах», крепко спал.

На фото представлен автопортрет И. Репина