Элитность начитанности. Всеволод Иванов. Ночь царя Петра (отрывки)


Повесть «Ночь царя Петра» Всеволод Никанорович Иванов написал в весьма зрелом возрасте. На торжествах в честь своего семидесятилетия он обронил, что сделанное им в литературе – лишь начало подлинной творческой биографии. Друзья восприняли слова юбиляра в шутку. Мало кто всерьёз предполагал, что Всеволод Иванов, разменяв восьмой десяток лет жизни, обогатит русскую историческую беллетристику такими значительными произведениями, как «Иван Третий», «Ночь царя Петра», «Александр Пушкин и его время», «Чёрные люди».

Есть литераторы, которые с юных лет прикованы к письменному столу и никакого иного дела, кроме писательства, не знают. Всеволод Иванов не из их числа. Уроженец провинциального городка Волковыска Гродненской губернии, сын уездного учителя рисования, вряд ли он помышлял в детстве о лаврах маститого писателя. Судьба, вроде бы, сулила ему успех на поприще науки. Профессура Петербургского университета готовила из одарённого провинциала будущего учёного. Стажировка в лучших учебных заведениях Германии, место ассистента на кафедре философии. Но драматичные события истории, наложившиеся на личную жизнь, спутали все карты. За два года до начала Первой мировой войны Всеволод Иванов надел форму русского офицера. Дальнейший его путь был предопределён: фронтовые будни под прусскими пулями и снарядами, мясорубка Гражданской войны, эмиграция. Последнее он воспринял как рок и тяжёлую кару. Обречённому делу русской монархии ротмистр белой сибирской армии Колчака служил не столько оружием, сколько пером. Редактировал в Перми военную газету «Сибирские стрелки», сотрудничал с правительственной «Нашей газетой» в Омске. Такое служение всегда на виду и редко прощается противником. Поэтому с остатками колчаковских войск Всеволод Иванов откатился сначала во Владивосток, а после установления советской власти в Приморье – в Харбин. Без иллюзий о восстановлении монархии и возвращении в Россию на белом коне. И без особых надежд счастливо осесть на чужбине, даже если она зовётся по старинке «русским Китаем». Уровень образования позволял Всеволоду Иванову не пропасть в чужом краю. В отличие от многих русских эмигрантов, кого судьба забросила в Харбин или Шанхай, выпускник Петербургского университета владел не только европейскими языками, но также китайским, японским и корейским. Нет ничего удивительного в том, что ему очень скоро предложили пост главного редактора китайского официоза «Гун Бао». Но когда японцы прибрали к рукам КВЖД, а потом и всю Маньчжурию, Всеволод Иванов, ещё в 1925 году заявивший о своей лояльности к новым властям в России, оказался неугоден японским хозяевам «Гун Бао». После переезда в Шанхай и получения советского паспорта его назначают комментатором шанхайского радио «Голос Советского Союза». Его статьи печатает «Правда». Его книга о Николае Рерихе, проникнутая ностальгией по Родине, находит сочувственных читателей в советской России. По примеру Александра Вертинского, Всеволод Иванов многократно направлял письма на имя наркоминдела СССР В.М. Молотова с просьбой о возвращении. Добро было получено только в конце 1944 года. Не стал уроженец Гродненской губернии искать лучшей доли в шумной столице, поселился вблизи советско-китайской границы, в Хабаровске, где и создал свои самые значительные произведения.

Повесть «Ночь царя Петра» написана умудрённым жизнью старцем, познавшим драматизм мировой истории на собственном опыте, а не только из чужих книг. В спорах о личности Петра I сломано немало копий. Для одних он – Антихрист, для других – великий реформатор, прорубивший окно в Европу. С присущей ему цепкостью Всеволод Иванов высвечивает в жизни первого русского императора самое драматическое событие – сыноубийство. На русском троне и до Петра I были монархи, пережившие ужас подобного действа. Например, Иван IV. Но если Иван, его старший сын, пал жертвой приступа гнева необузданного в страстях  отца, то Алексей, наследник Петра I, сложил свою голову в результате расчёта. Только невозможно определить этот расчёт как трезвый и холодный, как выверенный ход в некой шахматной игре. В изображении Всеволода Иванова строитель Российской империи предстаёт отцом-мучеником, заложником собственных идей о благе страны, которая требует принести на алтарь жизнь сына и наследника. Не случайно повесть названа «Ночь царя Петра». Это была воистину страшная ночь для обоих – отца и сына. В их семейную распрю с роковой неотвратимостью замешаны политики Английского двора, сановитые интриганы из Вены и прочие сильные мира сего, мечтающие об ослаблении России.

***

Погасли розовые снега, отгорели вишневые зори. Упала ночь, звездная, с тусклыми огоньками деревень, мимо бежали, чернели деревья. Как стали подъезжать к Москве – о полуночи, из-за острых елок вылез ущербный месяц с ушами, – мороз приударил пуще. С грохотом неслись по ухабам два возка, ямщики закуржавели бородами и воротниками, лошади бежали в пару. Над Москвой нависали дымы, окна светились, на холоду тявкали не в охотку псы.

По ухабам возки проскакали заставу Белого города, караул с алебардами, тускло блеснул фонарик, пустились вниз по Царевой улице (По Тверской) к Кремлю, мимо тынов темных изб, домиков в одно, в два жилья (этажа). Въехав через Воскресенский мост на Красную площадь, колыхались среди лавок, церковок. У надвратных икон горели лампады в слюдяных фонарях, Василий Блаженный тускло светился под месяцем. Мост через ров у Никольских ворот был спущен, гулко отозвался топот копыт. У воротной избы стояли караульные в тулупах – уже ждали: в облаке пара выскочил в зеленом мундире офицер, в низкой треуголке, с фонарём.

- Кто едет?

- Его высочество государь-наследник Алексей Петрович! - раздельно сказал из возка в приоткрытую дверь Толстой. - Хе-хе! Государь мой, чего ж, упрежден будучи, спрашиваешь, какая персона следует!..

Офицер скомандовал презентацию, возок уже ехал дальше, под ворота. Снег, кругом снег, а на снегу так и видится царевичу замок святого Эльма, словно синим лаком крытое море, осыпанный солнцем летнего утра Неаполь, розы в саду…

***

Петр уже стоял им навстречу – гигант, голова под потолок, тень перегнулась через угол, лицо дергается. На столе пара восковых свечей, зеленое сукно, бумаги, карта Европы.

Часы звучно отбили двенадцать – полночь на 1 февраля 1718 года. За лунным окошком, заваленным вполовину снегами, звучно отозвались куранты на Спасской башне, и потом долетела глухо перекличка дозоров с кремлевских стен:

- Сла-а-вен город Москва-а!

- Сла-а-вен город Каза-ань!

Длинна зимняя ночь.

***

И пришлось Петру, владыке всероссийскому, которого уже в своих кругах императором именовали, сыскивать… И кого же? Сына! Наследника престола! Надежду! Оле мне! – думал Петр. О-хо-хох! Разыскивать по всей Европе!

Из Амстердама вызвал Петр к себе своего резидента в Вене Абрама Веселовского, поведал ему свое горе. Шел уже декабрь, и, возвращаясь из Амстердама, Веселовский ехал в Вену через Франкфурт-на-Одере. И тут-то у воротного писца, что проезжих записывал, услыхал, что в октябре, 29-го дня, проезжал здесь русский полковник Кохановский, при нем жена, да поручик Кременецкий, да служитель. Стояли они в гостинице «Под Черным Орлом». Полковник сам высок, жена тоже большая. Обедали, пили много. Через два часа на почтовой телеге подскакало к ним еще двое служителей. Уехали все по дороге на Бреславль.

- Царевич Алексей это! Он! Он!

Шаг за шагом проследил потом хитрый Веселовский путь царевича через Бреславль на Вену. И в Вене уже Веселовский разузнал, что и тут был тот полковник, стоял в гостинице «Под Золотым Гусем», что здесь жене было куплено платье мужское кофейного цвета, и нарядилась та дама пажем. А расспрашивал полковник, как проехать до Рима и дорого ли обойдется проезд в ландкучерской карете…

Веселовский сам побывал в «Золотом Гусе» и от одного слуги там услышал, что слуге тому офицер показался похожим на сына московского царя, которого тот видывал и раньше в Вене. А таможенник, досматривающий багаж полковника, сказывал, что такая шуба соболья разве у московского царя быть может.

Получив в Амстердаме донесение от Веселовского, Петр стал мрачен:

- Вот негодник, что делает! Какое время выбрал! Русский флот по Балтийскому морю плавает, Ригу взяли, Ревель взяли, взяли Финляндию. Из Дании на само Карлово логово, на саму Швецию наступаем… А в нем, в Алешке моем, семя Ивана Михайловича Милославского из земли лезет! Мало крови, мало ему крамолы. И сию крамолу следует разведать и лечить беспощадно!

В Амстердаме крепкие морозы стоят, каналы замерзли, ребята голландские краснощекие по каналам в школу на коньках бегают… Голландские печки натоплены тепло, и в низенькой горнице, где с поставцов смотрят начищенные медные да фаянсовые посуды, царь Петр собственноручно пишет Карлу императору в Вену письмо:

«Пресветлейший, державнейший цесарь! В дружелюбно братской конференции объявить должен об некоей сердечной печали. Сын наш Алексей всегда к высшему неудовольствию нашему являлся, так как он с покойной супругой своей, в вашем ближайшем свойстве состоявшей, непорядочно жил. А теперь, от нас получив приказание к нам ехать, взяв несколько молодых людей, с пути, ему указанного, съехал, и мы по сие время изведать не можем, где он обретается. И дали мы резиденту нашему, при вашем дворе пребывающему Абраму Веселовскому приказ – оного нашего сына сыскивать и к нам привезти. Того ради просим мы, ваше величество, если оный сын наш в ваших местах обретается тайно или явно, повелеть его с сим нашим резидентом к нам прислать, придав для безопасности несколько наших офицеров, дабы мы его отечески исправить могли, чем обяжете нас к вечным услугам и приязни.

Ваш брат Петр».

***

В конце февраля в веселом Тироле уже весна, греет солнце, зеленая трава на склонах гор, стада со звонками пасутся. Горы да увалы волнами поднялись, встали, бегут туда, на запад, до белоснежных Альп. А здесь пока что горы невысокие, милые. На одной из них – замок Эренберг. И весело смотреть с террасы высокого замка вниз, в долины, где красные черепичные крыши, где дома как один, где остра колокольня церкви, где в садах скоро зацветут вишни, яблони, абрикосы.

 

Все как на картинке, – чисто, пёстро, нарядно. Вышел Алексей Петрович на террасу замка, что на готических пилонах над обрывом подперта, подставляет он лицо свежему ветру, ласковому солнцу… Эх, хорошо! Спокойно здесь! Рядом с ним милый друг Афросиньюшка, розовая, светлая тоже, ровно яблонька в цвету.

Сколько глаз ни возьмет – все кругом горы синеют темными могучими елями, в облаках кружат орлы! Никого чужих в той крепости Эренберг нет, кроме них – русских залетных птиц. Ворота закрыты, мост поднят, караул крепкий из двадцати солдат с генералом. Солдатки на кухне обед хороший готовят. И – главное – от батюшки далеко. Здесь он уже не достанет! Конечно, скучно как-то под видом тайного государственного арестанта жить. Что-то там в России деется?

Посмотрел вниз царевич – дорога вьется. По дороге пыль и весь в солнечных искрах скачет верховой. Прямо к замку. У ворот почтовый рожок запел, со скрипом опустился мост. Топот копыт по мосту: тра-та-та! тра-та-та!

- Надо быть, пошта из Вены! – сказал царевич. – Вань, а Вань, сбегай-ко, посмотри! Нет ли новин каких?

И подлинно – есть. Пакет за печатями – «Высокородному графу». Так канцлер граф Шенборн титулует теперь царевича – для конспирации.

Новости, новости есть, да какие! Вот это так новости! От них кружится голова, как от весеннего воздуха! От них будущее становится светло, как этот день…

«Сообщаю господину графу, – пишет Шенборн, – что нынче всюду начинают уж говорить: – «Царевич пропал!» Одни говорят, что ушел от лютости отца, другие – убит отцом, третьи – по дороге умерщвлен убийцами. Прилагаю здесь для любопытства, что пишут из Питербурха, – милому царевичу для его же пользы нужно держать себя скрытно».

И царевич развернул донесение старого австрийского резидента в Петербурге Плейера.

«Сказывают здесь под рукой, – писал Плейер, австрийский представитель, – что царевич близ Данцига схвачен был царскими людьми. Отвезен он в монастырь и неизвестно – жив или умер. Другие говорят, что он ушел в земли императора германского и нынешним летом приедет к матери своей. Гвардейские полки, что в большей части из дворян составлены, замыслили поэтому с прочими войсками в Мекленбургии учинить бунт, царя убить, царицу же Катерину с детьми привезти в Россию и послать в тот же самый монастырь, где теперь живет прежняя царица. Старую же царицу хотят освободить и правление вручить царевичу Алексею».

Вот так новости! Аж дух захватывает!

«А в Петербурге все готово к бунту, – читал дальше царевич, – знатные и незнатные русские все говорят одно, что теперь нет их детям другого ходу, кроме презренного пути либо в матросы, либо в корабельные плотники, сколько бы они ни учились, сколько бы ни тратили денег на иностранные языки. Говорят они, что все их имущество дотла разорено налогами, постоями солдат да рабочих с крепостей, с верфей, да с гаваней…

А царь обо всем этом знает и прислал Меньшикову приказ обо всем разведать да сообщить ему список тех, кто часто с царевичем виделся и с ним в добрых намерениях состоит…»

Бегут у царевича перед глазами строки резидентского письма, от радости слеза бьет, глаза застилает. Скоро, скоро будет он свободен, дело к тому идет. Скоро он в Москву въедет, как всея Руси царь.

Афросинья-то миленькая тут же стоит, на него радостно смотрит, понимает, что большую радость бумага принесла. Обнял ее царевич Алексей Петрович:

- Эх, лапушка! Яблонька! Ну, уж скоро! Скоро! А ну, дайко-сь винца!

***

Только в феврале месяце дотошный царский резидент Абрам Веселовский наконец проведал, что находится царевич в Вене, и донес об этом царю. Его надо было теперь из-под цесарского крылышка выманить – и выманить не напугавши, – иначе все дело могло провалиться. К тому же всюду и говорить стали уж очень много, что отец с сыном в ссоре.

И послал царь Петр гвардии капитана Александра Румянцева с тремя офицерами – с Шушериным, Степаном Сафоновым да с Иваном князем Мещерским, чтобы в Вене царевича схватить да в Мекленбургию к нашим войскам доставить. Однако они опоздали, и из Вены капитан Румянцев отписал, что царевича уже раньше в Тироль вывезли… Капитан Румянцев и в Тироль поехал, инкогнито в деревне под замком Эренбергом жил три дня, кой до чего дознался… Возвратился он назад в Вену, доложил – сомнений быть не могло: - Там царевич! В Тироле!.. В замке спрятан! Теперь надо было другой маневр применить – давить на императора Карла. И Петр приказал Веселовскому добиться личной аудиенции у цесаря, Карла VI, требовать прямой выдачи царевича. Цесарь стал отнекиваться, вертеться, а тем временем велел перевезти царевича тайно в Неаполь, в замок Сант-Эльм. И опять поскакал царевич с паспортом австрийского офицера, сопровождаемый секретарем Кейлем да Афросиньюшкой – под видом пажа, через Инсбрук, Мантую, Флоренцию – в Неаполь, на синий Неаполитанский залив.

И чем дальше убегал царевич, тем труднее ему становилось: гнев отца он чувствовал издали. Только одно средство оставалось, чтобы заглушить страх, – жесточайшее пьянство. «Я употребляю всевозможные средства, – доносил цесарю секретарь Кейль, – чтобы удержать наших от частого неумеренного пьянства, но увы! – это совершенно тщетно».

В Сант-Эльме царевич снова отошел душой. Надежды ожили в нем…

Подымая бокал с красным вином, он с блаженной пьяной улыбкой сказал секретарю Кейлю:

- Государь, при отъезде вашем я попрошу вас взять с собой два письма, которые вы перешлете надежным образом в Россию к резиденту Плейеру. А он сумеет их вручить, кому надо.

Секретарь Кейль взять те два письма у царевича согласился. Письма эти были адресованы архиепископу Ростовскому да нескольким сенаторам.

«Превосходительные господа, сенаторы! – писал царевич. – Как у Вашей милости, так, чаю, всего народа вызывает сомнение мое Российских краев отлучение и пребывание по сие время безвестное. Отлучиться от отечества принудило меня безвинное преследование, а особенно, что меня едва в монахи не постригли насильно. Но Господь дал мне случай сохранить себя временной отлучкой от любезного отечества, и ныне я обретаюсь благополучно и здорово под хранением некоей высокой особы до времени, когда смогу возвратиться к отечеству…»

Так разгоралась великая война между сыном и отцом.

Но когда Алексей Петрович с секретарем Кейлем скакали в Неаполь, за ними все время безотрывно, как тень, следовала «некая подозрительная персона», «инкогнито» – как доносил Кейль в своих рапортах в Вену. Этой персоной был капитан гвардии Румянцев.

Проведав от Румянцева точно, что сын под протекцией венского двора уже в Неаполе, царь Петр из Спаа отправил туда уже такого хитрого дипломата, как Петр Андреевич Толстой.

- Петр Андреевич! – сказал ему царь при последнем свидании. – Ты должен на аудиенции у императора Карла спросить, для чего он не сказывает нам прямо, где наш сын, для чего он с нами поступает враждебно? Не только наш Румянцев, а уж и вся Европа знает, что царевич у него. Тебе надлежит с царевичем видеться и ему все прямо объявить. А ежели император того свидания не допустит, то протестовать нашим именем и объявить ему, что мы это за явный разрыв принимаем и что будем за ту неслыханную обиду мстить… Мы вооруженной рукой принудим цесаря выдать нам царевича!

Гневный голос царя-отца громом катился по Европе. Не для себя отмщения искал Петр, нет! Он свое отечество хотел избавить от грозящих ему испытаний.

Толстой обо всем этом объявил Карлу напрямик.

Император выслушал его с приятной улыбкой, но немедленно же собрал тайный совет из трех министров – графа Зитцендорфа, графа Штаренберга и князя Траутзона.

Конференция эта обсудила положение и решила, что раз царь знает, где его сын, то дальше скрывать царевича не приходится. Министры предложили поэтому цесарю затягивать время как можно – с перепиской, пересылками извести – и смотреть, как будет обстоять дело с военным положением Петра. Будут у него успехи – одно, не будет успехов – другое. Судя по этому, и можно будет говорить с царем по-разному – или уступчиво, или настойчиво. Во всяком же случае, положение опасно, потому что характер царя известен, и он, не получив удовлетворительного ответа, может просто двинуть войска из Мекленбургии в Силезию, занять ее и остаться там до выдачи ему сына.

- Во всяком же случае необходимо как можно скорее связаться с королем Англии и заключить с ним союз против Московии на случай осложнений – предложила конференция.

***

Цесарский посол в Лондоне граф Волькра сидел в сумеречный час в библиотеке своей перед камином, поставив ноги на скамеечку, так что худые колени поднялись высоко. Пламя трепетало красным светом по кожаным переплетам на полках, по портретам в золотых рамах, зажигало всюду вспышки на мебелях, на столах, на бронзовых украшениях.

С коротким легким стуком вошел лакей в гербовой красной ливрее, в одной руке внося зажженный канделябр, в другой – на серебряном подносе пакет. Комната осветилась. Граф Волькра взломал на пакете печати, предварительно тщательно осмотрев, и, вынув письмо, стал читать, приставив к глазу стеклышко. То была конфиденциальная инструкция от графа Шенборна.

«Испросите у его величества Георга I, короля Англии, аудиенцию и расскажите ему изустно, не оставляя документов, что в Вену прибыл секретно царевич Алексей, – читал граф Волькра. – Император по своему великодушию ко всем преследуемым и гонимым дал царевичу покровительство и защиту. Конечно, все это в величайшем секрете. Резидент царя Веселовский настаивает, что царевич находится в Вене, и безотвязно пристает с этим к министрам. Если же император и дальше будет продолжать оказывать гостеприимство царевичу Алексею, то царь не постесняется добиваться сына «manu militari» – «вооруженной рукой» – характер царя ведь известен. Что ж тогда делать? А его Величество, король Англии, – курфюрст Брауншвейгский и родственник нашего дома. Не согласится ли он поэтому со своей стороны защищать несчастного доброго русского принца, находящегося «в жалчайших условиях», «в условиях явной и постоянной отцовской тирании»? Можно ожидать от московитов всяческих фокусов! Эта инструкция будет показана царевичу в копии», – добавлял граф Шенборн.

На следующий же день, отпустив графа Волькра после аудиенции, Георг I, король Английский, шариком катался у себя по кабинету:

- Конечно, нужно царевича поддержать, в будущем он будет очень благодарен нам. Нужно укрыть его от отца-тирана. Иметь на русском престоле своего родственника, да еще благодарного, – удобная вещь!

И, дернув за шнурок звонка, он приказал лакею:

- Попросите ко мне нашего камер-юнкера Бестужева.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, камер-юнкер короля Англии, возвратясь с аудиенции, тонко улыбался, сидя за большим красного дерева письменным столом.

Он только что написал письмо царевичу Алексею Петровичу. Писал он по-русски, но так как было несомненно, что письмо будут читать в Лондоне и в Вене, он начал письмо почтительно и официально:

«Светлейший августейший наследный принц, милостивейший государь!»

Молодой вельможа остановился, положил перо, взял жалованную золотую с алмазами табакерку, со вкусом понюхал табачку, обмахнул платочком пышное над шитым камзолам жабо, снова взял перо, проверил расщеп на свет и стал писать:

«Так как отец мой, брат и вся родная мне фамилия Бестужевых пользовалась особой милостью Вашей, то я всегда считал своей обязанностью изъявить свою рабскую признательность и ничего так не желал от юности моей, как служить Вам!»

Он взглянул на окно – выпуклое стекло показалось ему не чисто вытертым. «Надо будет сказать дворецкому, плохо смотрит! Плохо!»

Перечитал последнюю строчку, поморщился: «Пожалуй, грубовато? А? «Рабскую»… Но ведь надо же знать адресата!»

«Служить Вам!» Так! «Это принудило меня для соблюдения тайны моего такого желания вступить на иностранную службу, и вот я уже четыре года состою камер-юнкером у короля Англии. Как скоро я узнал верным путем, что Ваше Высочество находитесь у его цесарского величества, Вашего родственника, и я, по теперешним конъюнктурам, замечаю, что образовались две партии, причем воображаю, что Ваше Высочество при теперешних, очень важных обстоятельствах не имеете никого из близких слуг своих, я же чувствую себя достойным и способным служить в это ответственное время, посему я осмеливаюсь написать Вам и предложить Вам себя в Ваше распоряжение, как будущему государю…»

Камер-юнкер короля Англии Бестужев приостановился, подумал и стал строчить далее:

«Как будущему государю в услужение… Ожидаю только милостивого ответа Вашего, чтобы тотчас же уволиться от службы королевской и лично явиться к Вашему Высочеству…»

Фарфоровые часы французской работы, где на качелях, перевитых розочками, летали туда и сюда две пастушки, мягко отзвонили четыре. Алексей Петрович вынул из кармана брегет, сверил и закончил письмо так:

«Клянусь Всемогущим Богом, что единственным побуждением моим есть высокопочитание особы Вашего Высочества.

В ожидании приказаний Ваших остаюсь Вашего Высочества нижайший раб Алексей Бестужев-Рюмин».

Он легко поднялся с кресла и, кусая душистый платочек, подошел к окну.

«Кто в нужде друг – тот друг настоящий! – думал он. – К этому делу весьма торопиться надобно. А то потом разных господ набежит тут к Его Высочеству, как с ложками на кашу. Да и донесения из Санктпитербурху гласят – царь прихварывает. Дело идет к тому, чтобы из века сего в век будущий смотреть. Однако смотрите – а! Каштаны скоро уже стрелку дадут! Весна!..»

На фото представлена работа Ж. Натье "Пётр I"