Великий Гойя в воображении Лиона Фейхтвангера


Пришла Хосефа, увидела картины и отступила в самый дальний угол. Ее пугал человек, которого она любила.

Пришли Ховельянос и молодой поэт Кинтана. Ховельянос сказал:

- Вы наш, дон Франсиско. А я чуть было не подумал о вас дурно.

Молодой Кинтана ликовал:

- Вот он – всеобщий язык. Ваши картины, дон Франсиско, поймет всякий – от погонщика мулов до самого последнего премьер-министра.

Картины посмотрели дон Мигель, Лусия, дон Дьего. Нелепо было подгонять эти полотна под мерку Менгсов и Байеу.

- Боюсь, что нам с вами, дон Мигель, придется переучиваться, - сказал аббат.

Но на следующее утро дон Мигель опять пришел к Гойе. Картины Франсиско не дали ему спать. Политического деятеля Бермудеса они взволновали не меньше, чем Бермудеса – знатока живописи. А вдруг другие тоже почуют скрытое в картинах возмущение? Великий инквизитор Лоренсана, например? Какое им дело до того, сколько в этих вещах подлинного искусства, они усмотрят здесь только бесчинство, бунт, ересь.

Вот это и хотел внушить другу дон Мигель. Своими картинами Франсиско достаточно показал, сколько у него мужества, верного политического чутья, какая тяга к справедливости, толковал ему дон Мигель. Осмелиться выставить подобные вещи после того, как тебя пригласили на аутодафе в церковь Сан-Доминго, значит бросить инквизиции вызов, которого она не простит.

Гойя с радостным изумлением, ухмыляясь, смотрел на свои картины.

- Не вижу в них ничего такого, что дало бы священному судилищу повод обвинить меня, - говорил он. - Покойный шурин прочно вдолбил мне предписания Пачеко. Я никогда не писал нагого тела. Я никогда не писал ног пресвятой богородицы. Во всех моих работах нет ничего, что бы нарушало запреты инквизиции. – Он еще раз окинул взглядом картины. – Ничего предосудительного я в них не вижу, - повторил он, задумчиво качая головой.

Мигель только вздохнул над простодушной крестьянской хитростью Франсиско.

- Ничего явно бунтарского в этих картинах и не увидишь, - терпеливо объяснил он, - но от них буквально разит мятежом.

Франсиско не мог понять, о чем толкует Мигель. На него никак не угодишь. То зачем он занимается чистым искусством, а теперь он, видите ли, слишком занялся политикой. Разве до него не изображали инквизиционного суда?

- Но не теперь и не так! – воскликнул дон Мигель.

Гойя пожал плечами.

- Не верю, чтобы из-за этих картин у меня могли быть неприятности. Мне надо было написать их. Они показывают, что́ я умею делать, и я не хочу их прятать, я хочу, чтобы их видели, и выставлю непременно. – Заметив, как омрачилось и нахмурилось обычно такое ясное лицо друга, он добавил задушевным тоном: - Сам ты столько раз шел навстречу опасностям, а меня хочешь предостеречь от неосторожного шага. Это значит, что ты хороший друг. Только не надсаживайся зря, я все равно выставлю картины! – решительно закончил он.

Мигель понял, что настаивать бесполезно.

- Постараюсь, по крайней мере, чтобы дон Мануэль пришел и похвалил картины, - озабоченно сказал он. – Может быть, это остановит Великого инквизитора.

Дон Мануэль пришел вскоре в сопровождении Пепы. Оказалось, что Пепа очень беспокоилась за Франсиско после того, как он получил приглашение на аутодафе.

- Я всегда вам говорила, Франсиско, что в вас чувствуется еретический душок, - заявила она. – Дону Мануэлю тоже случается огорчать меня и грешить против истинной веры. Но ему это еще извинительно: он – государственный деятель, ему надо оберегать права короля. А ты ведь только живописец, Франчо!

- Не слушайте ее, она зря вас запугивает, - весело успокаивал его дон Мануэль. – Я вас в обиду не дам. Один раз священному судилищу удалось устроить парадное представление, второй раз я им этого не позволю. А теперь показывайте картины. Мигель столько мне о них наговорил.

Они посмотрели картины.

- Великолепно, - заявил Мануэль. – В сущности, вы должны быть мне благодарны, дон Франсиско. Не допусти я это аутодафе, вы ни за что не написали бы таких картин.

Пепа долго и молча разглядывала картины. Потом сказала низким томным голосом, слегка растягивая слова:

- Это ты в самом деле замечательно написал, Франчо. Правда, мне непонятно, почему бык такой маленький, а тореадор такой большой, но, должно быть, так надо, тебе виднее. Ты так много о себе воображаешь, что тебя не следовало бы захваливать, но ты по-настоящему большой художник, Франчо, - и она в упор посмотрела на него бесстыдным взглядом своих зеленых глаз.

Это не понравилось дону Мануэлю.

- Нам пора, - сказал он. – Пожалуйста, пришлите картины ко мне, дон Франсиско. Я покупаю их.

Для Гойи было приятным сюрпризом, что картины, которые он писал забавы ради, принесут ему еще и деньги, тем более, что с дона Мануэля можно было спросить подороже. Однако предназначал он эти картины не для Мануэля и уж никак не для Пепы, ему не хотелось, чтобы они попали в руки ничего не понимающих людей. Конечно, раздражать Князя мира было рискованно и неумно, и все же он сказал:

- Мне очень жаль, дон Мануэль, но я не могу отдать вам картины, они уже обещаны.

- Ну, две-то уж вы как-нибудь уступите нам, - недовольно промолвил дон Мануэль, - одну – сеньоре Тудо, одну – мне. – Тон у него был повелительный, не допускающий возражений.

На прощание Пепа сказала:

- Бык слишком маленький, вы сами увидите, Франсиско, что я права. И все-таки вы – гордость Испании.

- Наша Пепа привыкла выражаться так, как поется в ее романсах, - сердито оборвал Мануэль.

Все друзья Гойи перевидали картины, кроме Каэтаны. Он ждал. Страсть нахлынула на него могучей волной, в нем закипала мрачная злоба.

Наконец Каэтана пришла. Но не одна, а в сопровождении своего врача, доктора Пераля.

- Я соскучилась по вас, Франчо, - сказала она. Они посмотрели друг на друга жарким, бесстыдным, счастливым взглядом, как будто разлука длилась вечность.

Потом она подошла к картинам. Большие глаза ее, сверкающие металлическим блеском из-под горделиво выгнутых бровей, впитывали в себя его творение; она разглядывала картины по-детски пытливо, сосредоточенно. Его переполняло сладострастие и торжество. Чего еще желать от жизни? В этих четырех стенах соединены вместе творение, которое по плечу ему одному, и предназначенная для него, не имеющая себе равных женщина.

- Мне бы хотелось участвовать во всем этом, - сказала она.

Он понял сразу, и глубокая радость охватила его. Именно это ощущал он сам и желал, чтобы ощутили другие. Ему хотелось участвовать и в бое быков, и в карнавале, и даже в инквизиционном судилище. Более того, если и при виде сумасшедшего дома зрителем не овладевало бессознательное желание сбросить с себя все – одежду, приличия, разум, - тогда, значит, картины написаны напрасно, они не удались. «Мне бы хотелось участвовать во всем этом». Она, Каэтана, все поняла.

О докторе Перале они позабыли. Он сам напомнил о себе.

- То, что вы сейчас сказали, дукесита, мудрее всех толстых томов, написанных искусствоведами, - начал он обычным сдержанным тоном. От того, что этот молодчик имел наглость фамильярно называть ее «дукесита» - «герцогинюшка», счастливое настроение мигом слетело с Франсиско. Какие между ними отношения?

- Вот что больше всего меня восхищает в вашей живописи, - обратился Пераль к Франсиско. – Несмотря на мрачность содержания, в ней есть какая-то ширь, что-то легкое, почти радостное. Донья Каэтана совершенно права – в вашем изображении даже страшное манит. Не продадите ли вы мне одну из картин, дон Франсиско? – напрямик спросил он в заключение.

Гойя злобно ухмыльнулся про себя. Ничего не скажешь, этот Пераль понимает толк в его картинах. Он не чета тупоголовой Пене. Тем не менее Франсиско ответил почти что грубо:

- Я очень дорого ценюсь, доктор.

- А я не очень беден, господин придворный живописец, - учтиво ответил Пераль.

- Уступите две картины мне, Франсиско, - приказала герцогиня привычным ей приветливым, но безоговорочным тоном.

Гойя рвал и метал. Улыбаясь, он ответил с подчеркнутой любезностью:

- Разрешите презентовать вам две картинки, amiguita de mi alma; он назвал ее «душенька» в отместку «цирюльнику» за дукеситу. – Ваша воля отдать их кому угодно.

- Благодарю вас, - спокойно и приветливо ответила герцогиня Альба.

Как истый коллекционер, Пераль не смутился грубостью Гойи, а только обрадовался возможности получить одну или даже две из этих картин и продолжал восторгаться.

- Это первые произведения нового искусства, - утверждал он, по-видимому с полной искренностью, - первые картины грядущего века. Как притягивает к себе этот человек, - заметил он, указывая на еретика в «Инквизиции». – Вы правы, донья Каэтана, пусть это безумие, но хочется быть на его месте.

Он стряхнул с себя наваждение и продолжал говорить, все еще возбужденно:

- Ваше ощущение, дон Франсиско, подтверждается историческими фактами. Были такие иудействующие, мараны, которые, возможно, могли еще бежать, но оставались в пределах досягаемости и ждали, пока инквизиция схватит их. Не иначе, как их соблазняло красоваться в таком вот санбенито.

- Вам удивительным образом понятны чувства иудействующих, - съязвил Гойя, - смотрите, как бы инквизиция не приняла вас за одного из них!

- Почем я знаю, нет ли во мне и в самом деле еврейской крови? – невозмутимо ответил доктор Пераль. – Кто из нас может с уверенностью это сказать? Зато всем известно, что евреи и мавры дали миру лучших врачей. Я многое почерпнул из их трудов. Мне посчастливилось ознакомиться с ними за границей.

Только мужественный человек мог после гибели Олавиде произнести такие слова. Гойя поневоле признал это и разозлился пуще прежнего.

Вскоре в дар сеньоре донье Хосефе Байеу де Гойя доставили из сокровищницы герцогов Альба старинное серебро вместе с приветом от герцогини. При виде такого богатства Хосефа растерялась. Она была женщина расчетливая, и столь щедрый подарок обрадовал ее, но вместе с тем и оскорбил.

- Я был вынужден подарить герцогине две картины, - объяснил Гойя. – Вполне понятно, что ей хочется меня отблагодарить. Вот видишь, - радостно заключил он, - вздумай я продать картины, мне бы не получить больше шести тысяч реалов. А это все стоит никак не меньше тридцати тысяч. Недаром я всегда тебе говорил: щедрость доходнее скупости.

Гойя выставил картины в Академии. Друзья его с трепетом ждали, как к этому отнесется инквизиция.

Ему сообщили, что священное судилище направляет своих уполномоченных обозреть его картины – сеньору Гойе предлагалось при сем присутствовать.

Во главе духовных сановников явился архиепископ Деспиг. Гойя знал, что Пепа дружит с этим прелатом. Он подумал, не она ли это устроила. Чтобы ему помочь? Или погубить его?

Архиепископ посмотрел картины.

- Это воистину хорошие, праведные творения, - заявил он. – От вашей «Инквизиции» исходит тот благодетельный ужас, который и стремится вселять святейшая инквизиция. Эту картину, сын мой, следовало бы пожертвовать нам, не худо было бы преподнести ее господину Великому инквизитору.

Гойя растерялся и обрадовался...

На фотографии представлен "Автопортрет" Гойя