У зелёной ветки. Джером К. Джером.

Школьные годы Поля Келвера (отрывки)


      Популярность пришла ко мне совершенно неожиданно, когда я потерял уже всякую надежду добиться ее, и, придя, она удивила и раздосадовала меня.

Постепенно я стал замечать, что ребята ищут моего общества.

- Пошли с нами, Келвер, - говорил представитель какой-нибудь группы, направлявшейся домой, - мы идем в твою сторону. Пошли!

Иногда я шел с ними, но чаще, едва мы успевали дойти до ворот, как появлялся другой отряд, оспаривавший у моих спутников право наслаждаться моим обществом:

- Сегодня он идет с нами, он обещал!

- Нет, не обещал!

- Нет, обещал!

- Во всяком случае с вами он не пойдет! Понятно?

- Как это не пойдет, кто это сказал?

- Я!

- А ну, Дик, дай-ка ему по затылку!

- Только попробуй, Джимми Блейк! Как бы я тебя сам не стукнул! Пошли, Келвер!

Я стал прямо какой-то царицей красоты, благосклонности которой добивались сражавшиеся на турнире рыцари. Спор и в самом деле не раз решался весьма примитивным способом, и победившая сторона, торжествуя, уводила меня с собой.

Все это было для меня загадкой, пока я не обратился за разъяснениями к Норвалу - на самом деле этого мальчика звали Джордж Грампиан, но мы называли его Норвал, считая это очень остроумным. Сначала Норвал находил удовольствие в том, что всячески изводил меня, но потом вдруг стал одним из моих самых горячих поклонников. Понять все это было довольно трудно. Он учился во втором одиннадцатом классе и считался лучшим после Дэна драчуном в школе. Если я смогу понять, отчего так переменился ко мне Норвал, тогда мне все станет ясно. И вот, когда он как-то раз кинулся ко мне в раздевалке и, взяв меня под руку, стал уговаривать пойти с ними к Кемден-таун, я спросил его напрямик:

- Почему это я должен идти с вами? Почему вы этого хотите?

- Ты нам нравишься.

- Но почему?

- Как почему? Да просто потому, что ты такой занятный. Ты всегда откалываешь такие смешные номера!

Этот ответ поразил меня словно пощечина. Я мечтал добиться популярности благодаря героическим чертам своего характера. Во всех учебниках я читал о том, как завоевывали всеобщую любовь и восхищение Леонард и Мармадюк. Оба они добились успеха благодаря цельности натуры, благородству, доброте сердца, остроте ума в сочетании с известной долей проворства, природной склонностью к игре в кегли и способностью к прыжкам, - правда, последние достоинства проявлялись у них только между прочим. Но ни один из этих героев ни разу в своей жизни не пошутил, ни случайно, ни нарочно!

- Не упрямься, Келвер! Пойдем с нами! Мы включим тебя запасным игроком в команду. Я научу тебя держать биту!

Итак, мне суждено было стать их шутом, мне, мечтавшему о рыцарских подвигах, стремившемуся к славе героя! Я жаждал их восхищения, а добился только смеха. Неужели боги так и остались бессердечными шутниками, какими они были во времена Мидаса?

Если б я не был таким тщеславным, я швырнул бы им этот дар обратно, но я слишком страстно искал признания. Надо было выбирать что-то одно «откалывать номера» и пользоваться успехом или сохранять достоинство и оставаться в одиночестве. Я предпочел первое. Постепенно я стал придумывать все новые веселые проделки, сочинять всякие смешные истории, изобретать незамысловатые экспромты, выворачивать на новый лад все привычные понятия.

И мои старания не пропали даром. Скоро моего общества стала добиваться вся школа, - но я все равно не был удовлетворен. Я предпочел бы быть капитаном школьной футбольной команды или, по крайней мере, помощником его заместителя. Я отдал бы весь смех, достававшийся мне в награду, за аплодисменты, выпавшие на долю заики Джерри, когда во время матча в крикет против Хайбери он набрал сто очков и тем принес нам лишние три очка и победу.

Я так и не оставлял до конца надежду сменить свой виноградный венок на лавровый. Утром я вставал на час раньше и упражнялся в сбивании метелок, воткнутых, как крикетные воротца, где-нибудь на заднем дворе. Позднее, когда стало модным увлечение ходулями, я проводил целые недели в напрасных попытках овладеть этим видом спорта. Сознание того, что даже толстяк Табби может перегнать меня на ходулях, омрачало мою жизнь в течение многих месяцев.

Однажды я стоял с группой ребят, собравшихся на школьном дворе. Я распинался вовсю, и кругом раздавался хохот. Не помню, действительно ли я рассказывал что-то очень смешное или нет. Да это и не имело значения, - у них уже вошло в привычку встречать смехом все, что я говорил. Иногда я нарочно начинал говорить о чем-нибудь серьезном, а они все равно смеялись.

Обо всех своих других мечтах я не таясь рассказывал окружающим и долго обсуждал их с теми, кто проявлял интерес. Но во всем, что касалось моего стремления стать писателем, я был удивительно сдержан. За все время я никому ни слова не сказал об этой тайне, кроме двух человек - моей матери и незнакомца с седой бородой. Я скрывал свою мечту даже от отца, хотя мы были с ним большими друзьями. Мне казалось, что он вытащит мою тайну на всеобщее обозрение и начнет подробно и пространно обсуждать ее. От одной этой мысли я содрогался.

Мой разговор с незнакомцем произошел следующим образом. Однажды вечером я гулял в Виктория-парке - летом это было мое излюбленное место для прогулок. Стоял прекрасный тихий вечер, и я бродил в приятной задумчивости, пока сгущающиеся сумерки не заставили меня подумать о том, который теперь час. Я огляделся вокруг. В парке уже никого не было, только какой-то человек сидел на скамейке у пруда, спиной ко мне. Я подошел ближе. Он не обратил на меня внимания, но я вдруг, сам не знаю почему, заинтересовался им и присел на край его скамейки. Это был красивый человек с запоминающимся лицом, удивительно живыми и ясными глазами и седыми волосами и бородой. Если бы не его руки, скрещенные на набалдашнике трости, белые и тонкие, как у женщины, я принял бы его за капитана, - их тогда часто можно было встретить в этих местах. Он повернулся и посмотрел на меня. Мне показалось, что под его седыми усами шевельнулась улыбка, и я невольно подвинулся чуть ближе.

- Простите, сэр, - сказал я немного погодя, - не скажете ли вы, который час?

- Без двадцати восемь, - ответил он, взглянув на часы. Его голос произвел на меня еще более сильное впечатление, чем его мужественное лицо.

Я поблагодарил его, и мы снова замолчали.

- Где ты живешь? - неожиданно повернулся он ко мне.

- Совсем рядом, вон там, - махнул я рукой в сторону торчавших на горизонте труб, - я могу гулять до половины девятого. Я так люблю этот парк, - добавил я, - я часто прихожу сюда по вечерам!

- А почему тебе здесь нравится? - спросил он. - Расскажи мне.

- Не знаю, - отвечал я, - я здесь думаю.

Я не мог понять, что со мной. Обычно в присутствии чужих я становился застенчивым и молчаливым, но магическая сила его веселых глаз, казалось, развязала мне язык.

Я сказал ему, как меня зовут, и рассказал, что мы живем на улице, где вечно царит страшный шум и где совсем нельзя сосредоточиться и подумать даже по вечерам, когда в голове начинают бродить всякие мысли.

- Какие же мысли?

- О, я сочиняю! - признался я. - Когда я вырасту, я хочу стать писателем и писать книги.

Он взял мою руку и крепко пожал, а затем сказал:

          - Я тоже пишу книги.

И тогда я понял, почему меня потянуло к нему.

Так я впервые в жизни узнал, как радостно обсуждать профессиональные вопросы со своим собратом по ремеслу. Я назвал ему своих любимых писателей - Скотта, Дюма и Виктора Гюго, и к своему удовольствию узнал, что это и его любимые писатели; он согласился со мной и в том, что лучше всего рассказы о настоящей жизни, где люди не говорят, а действуют.

- Вы знаете, когда-то я читал разные глупости, - сознался я, - рассказы об индейцах, и все в таком роде, но мама сказала, что я никогда не смогу стать писателем, если буду читать такую ерунду.

- То же самое будет открываться во всех случаях жизни, Поль, - ответил он. - Приятные вещи редко оказываются для нас полезными. А что ты читаешь теперь?

- Сейчас я читаю пьесы Марло и «Признания» де Квинси, - сообщил я ему.

- И ты их понимаешь?

- Да, как будто, - ответил я. - Мама говорит, что когда я вчитаюсь, они мне еще больше понравятся. Я очень, очень хочу научиться писать, доверился я ему, - тогда я смогу заработать кучу денег.

Он улыбнулся.

- Так ты не веришь в искусство ради искусства, Поль?

Я был удивлен.

- А что это значит? - спросил я.

- У нас, писателей, Поль, это значит, - ответил он, - писать книги ради самого удовольствия их писать, не думая о вознаграждении, не мечтая ни о деньгах, ни о славе.

Для меня это было новостью.

- И многие писатели так делают? - спросил я.

Он откровенно рассмеялся. Смех у него был громкий и веселый. Он разбудил эхо в тихом парке, и, не удержавшись, я засмеялся тоже.

- Ш-ш! - сказал он, оглянувшись с притворным страхом, что нас могут подслушать. - Говоря между нами, Поль, - прошептал он, придвинувшись ко мне ближе, - я думаю, что никто так не делает, мы только говорим об этом. Но вот что я тебе скажу, Поль, это профессиональная тайна, и ты ее хорошенько запомни: еще ни один писатель не заработал ни денег, ни славы, если он не старался писать как можно лучше. Пусть это будет не так хорошо, как у других, но всегда надо стремиться дать лучшее, что ты можешь. Запомни это, Поль.

Я обещал запомнить.

- И нельзя думать только о деньгах и славе, Поль, - прибавил он через минуту, говоря уже серьезно. - Конечно, деньги и слава - вещи хорошие, и только лицемеры могут говорить, что это их не интересует. Но, если ты будешь писать, думая только о деньгах, Поль, тебя ждет разочарование. Их гораздо легче заработать другими способами. Скажи, ведь ты хочешь быть писателем не только из-за денег?

Я задумался.

- Мама говорит, что быть писателем - это благородное призвание, припомнил я, - она говорит, что каждый, кто может писать книги, должен гордиться этим и радоваться, потому что он дает людям счастье и заставляет их забывать все неприятности. И еще она говорит, что, если собираешься стать писателем, нужно быть очень хорошим человеком, чтобы быть достойным помогать другим, учить их.

- И ты стараешься быть хорошим, Поль? - спросил меня незнакомец.

- Да, - отвечал я, - но очень трудно быть совсем хорошим, - конечно, пока не вырастешь!

Он улыбнулся, но скорее своим мыслям, чем моим словам.

- Да, - сказал он, - я тоже считаю, что трудно быть хорошим, пока не вырастешь. Вероятно, все мы станем хорошими только когда будем совсем взрослыми.

Услышав такие слова от джентльмена с седой бородой, я был озадачен.

- А что еще говорила тебе твоя мама о литературе, - спросил он, - ты не помнишь?

Я снова задумался, и мне вспомнились ее слова.

- Она говорит, что тот, кто может написать великую книгу, более велик, чем сам король, что дар писать книги дается человеку в залог свершения и поэтому писатель никогда не должен забывать, что он - слуга божий.

Некоторое время он сидел молча, опустив подбородок на скрещенные руки, лежавшие на золотом набалдашнике трости.

Потом он повернулся ко мне, положил руку мне на плечо, и его живые ясные глаза приблизились к моему лицу.

- Твоя мать - умная женщина, Поль, - сказал он. - Никогда не забывай ее слов. Вспоминай их, когда станешь взрослым, они будут лучше влиять на тебя, чем болтуны в клубах...

- Ну, а каких ты читаешь современных писателей? - спросил он, немного помолчав. - Читал ты кого-нибудь - Теккерея, Булвера-Литтона, Диккенса?

- Я читал «Последнего барона», - сказал я ему, - и мне понравилось. Я был в Барнете и видел ту церковь. И мистера Диккенса я тоже кое-что читал.

- Ну и что ты думаешь о мистере Диккенсе? - спросил незнакомец, но мне показалось, что этот вопрос его не очень интересовал. Он подобрал с земли горсть камешков и стал сосредоточенно бросать их в воду.

- Я очень люблю его, - сказал я, - он смешной.

- Но ведь не всегда же? - он перестал бросать камешки и резко обернулся ко мне.

- Нет, не всегда, - согласился я, - но больше всего мне нравятся у него смешные места. Я так люблю то место, где мистер Пиквик...

- К черту мистера Пиквика! - воскликнул он.

- Разве он вам не нравится? - удивился я.

- Да нет, в общем я люблю его - или, скорее, любил, - ответил он, просто он мне немного надоел, вот и все. А твоей маме нравятся книги мистера... мистера Диккенса?

- Только не смешные места, - объяснил я ему, - она считает, что иногда он бывает...

- А, знаю! - прервал он меня, и мне показалось, что он сказал это с раздражением. - Немного вульгарен, да?

Меня удивило, как точно он угадал ее слова.

- По-моему, мама плохо разбирается в юморе, - сказал я, - иногда она не понимает даже папиных шуток.

Он снова рассмеялся.

- Ну, а другие места ей нравятся? - спросил он. - Те места, где мистер Диккенс... не вульгарен?

- Да, - ответил я. - Она говорит, что, когда он хочет, он может писать так тонко и нежно!

Сумерки сгущались. Я решил снова спросить его, который час.

- Чуть больше четверти девятого, - сказал он, посмотрев на часы.

- О, мне так жаль, - воскликнул я, - но мне уже надо идти!

- И мне очень жаль, Поль, - ответил он. - Может быть, мы еще встретимся. До свидания.

И, пожимая мне руку, он сказал:

- Ты так и не спросил, как меня зовут, Поль.

- Разве? - удивился я.

- Нет, Поль, - ответил он, - и это заставляет меня думать о твоем будущем с надеждой. Ты эгоист, Поль, а это - начало всякого искусства.

И он так и не назвал мне своего имени.

- Может быть, в другой раз, когда мы снова встретимся, - сказал он. До свидания, Поль, желаю тебе счастья!

И я пошел своей дорогой. На повороте тропинки я оглянулся. Он все еще сидел на скамейке. Его лицо было обращено в мою сторону, и он махал мне рукой.

Пер. П. Разумовской