В. Громов. 33 обморока


В 1934 году, вскоре после моего поступления в театр имени Вс. Мейерхольда, началась работа над спектаклем, состоявшим из трех водевилей А.П. Чехова. Я очень ясно помню тот день, 9 ноября 1934 года, когда Мейерхольд пришел на первую беседу с актерами. Он попросил, чтобы принесли классную доску, мел, и размашистым почерком написал: «Гостеатр им. Вс. Мейерхольда. Посвящается памяти А.П. Чехова. 33 обморока. «Юбилей». «Медведь», «Предложение». Музыка на обмороки Д.Д. Шостаковича».

Затем полушутя, полусерьезно Всеволод Эмильевич объяснил нам, что это значит. Он сказал, что, взяв текст водевилей по изданию 1902 года и подсчитав количество обмороков, обнаружил их: 14 – в «Юбилее», 8 – в «Медведе» и 11 – в «Предложении». Итого тридцать три обморока!

- Но у нас, - продолжал он, - их будет гораздо больше. Это будут своеобразные «Jeux du théâtre» - театральные шутки. Более того, обмороки будут как бы стержнем спектакля. Такие шутки – характерная черта водевилей.

Всеволод Эмильевич начертил на доске схему будущей планировки оформления и расположения оркестра: слева – духовые инструменты, которые будут сопровождать мужские обмороки, справа – струнные для женских обмороков, а посередине – рояль для «философски абстрактных» моментов.

- Может быть, - сказал далее Всеволод Эмильевич, - мы устроим в верхней части сцены специальный экран, на котором по ходу действия будут появляться титры, отмечающие число обмороков. Мы будем делать на обмороках некоторые акценты, задержки. В известной степени актеры должны будут жить от обморока к обмороку.

После прогона Всеволод Эмильевич подошел ко мне и со свойственной ему решительностью и безапелляционностью сказал:

- На следующей репетиции вы играете Чубукова!

Я сразу же понял, что значила эта формулировка. Я понял, что предстоящая репетиция будет не постепенным вводом в роль, а прогоном. Поэтому решил использовать два дня до репетиции для максимальной подготовки к пробному, черновому прогону всей роли Чубукова, всего водевиля. Я понимал, что не имею права явиться на репетицию только усердным исполнителем намеченного рисунка. Я должен был непременно добавить к этому как можно больше своего – свое четкое толкование образа, свое наполнение его, свои детали.

Появившись в репетиционном помещении, где уже была приготовлена выгородка, Всеволод Эмильевич коротко бросил: «Прогон!» 

Итак, моя догадка оказалась совершенно правильной: он хочет, чтобы я сыграл в черном прогоне всю роль, хочет проверить меня в контексте всего водевиля. Но, конечно, он это делал не как экзамен для меня. Его самого интересовала проверка общего замысла водевиля с новым исполнителем. Именно поэтому я решил предупредить Мейерхольда. Я сказал, что знаю текст и весь установленный рисунок, но имею свою точку зрения на образ Чубукова, свою трактовку, свою характеристику и вытекающие отсюда детали игры. Глаза Мейерхольда стали пронзительно-внимательными, выражение лица – жестким.

Но когда я коротко объяснил Мейерхольду, что именно меня увлекает и смешит в Чубукове, он заинтересовался и повеселел. Я, конечно, не мог в этой трудной ситуации осуществить все, что задумал, но, тем не менее, тотчас по окончании прогона Всеволод Эмильевич сказал одобрительно и с какой-то радостной нотой в голосе:

- Вы утверждены в этой роли!

Каковы же были результаты? Какова была «жизнь» спектакля «33 обморока», как его принимала публика, как встретила пресса?

Эта «жизнь» сложилась и протекала очень беспокойно, принося исполнителям то радости, то огорчения.

С огорчений, в частности, все началось: первые два-три спектакля были очень «похожи» на тот провал, который Всеволод Эмильевич предсказывал в беседе с актерами: публика с недоумением воспринимала необычную трактовку водевилей и… почти совсем не смеялась. Едва ли нужно описывать состояние актеров. Каждый следующий спектакль стал для нас своеобразной битвой за то, чтобы установить контакт со зрителями, донести до них прелесть содержания и юмор водевилей, своеобразие мейерхольдовской трактовки. Постепенно нам удалось этого достичь, но, честно говоря, спектакль шел неровно, у него не было устойчивого, нарастающего успеха.

И отзывы зрителей и многочисленные рецензии в московской прессе и во время гастролей театра были необычайно разноречивы. Буквально по каждому вопросу, связанному с этим спектаклем, высказывались диаметрально противоположные мнения. Но мне думается, что эта пестрота мнений сама по себе является положительным фактом: как и все другие работы Всеволода Эмильевича, этот спектакль никого не оставлял равнодушным, вызывал поток интересных мыслей и ассоциаций, сталкивал людей в жарких спорах об искусстве театра. 

Фото - Галины Бусаровой