Элитность начитанности. Эразм Роттердамский. Юноша и распутница


Лукреция. Софроний.

- Вот славно! Миленький мой Софроний! Наконец-то ты вернулся! Кажется, целый век с тобою не видались! Я едва признала тебя с первого взгляда.

- Почему, Лукреция?

- Потому что уезжал ты безбородый, а возвратился с бородкою. Что с тобой, мое сердечко? Ты какой-то мрачный, не такой, как бывало.

- Я хочу поговорить с тобою наедине и по душам.

- Полно, разве мы не одни, сладкая моя палочка?

- Давай выберем место поукромнее.

- Хорошо, пойдем в дальнюю комнату, если хочешь.

- Нет, там недостаточно укромно, по-моему.

- Откуда вдруг такая застенчивость? Есть у меня покойчик, - я держу там свои наряды, - до того темный, что я едва разгляжу тебя, а ты – меня.

- Посмотри, нет ли где щелки.

- Ни одной.

- Нет никого поблизости, кто бы мог подслушать?

- Даже муха нас не услышит, светик мой. Что же ты медлишь?

- А от божиих очей мы здесь укроемся?

- Никоим образом! Бог все видит.

- А от ангельских?

- От их очей нельзя спрятаться.

- Как же так получается? Пред очами божиими и в присутствии святых ангелов человек без стыда творит то, что стыдится творить на глазах у людей!

- Это что за новости? Ты пришел ко мне проповедь читать? Сперва покройся францисканским капюшоном, взойди на кафедру – тогда и послушаем тебя, бородатенький ты наш.

- Что ж, и это не счел бы за труд, если бы смог заставить тебя расстаться с твоим образом жизни, не только самым позорным, но и самым несчастным.

- Отчего, мой дорогой? Надо как-то сыскивать себе, пропитание, и каждого кормит свое искусство. Такое у нас занятие, в нем наш доход.

- Пожалуйста, Лукреция, хотя бы немного стряхни с души этот хмель и вместе со мною вдумайся в суть дела.

- Оставь-ка ты свою проповедь до другого раза, а пока будем жить да радоваться, мой Софроний.

- Хорошо. Какое бы оно ни было, твое дело, а ты занимаешься им ради прибыли.

- Метко сказано.

- Ну, так убытков ты не понесешь: я заплачу тебе вчетверо, только выслушай меня.

- Говори.

- Прежде всего, ответь мне на такой вопрос: есть женщины, которые тебя ненавидят?

- Еще бы! И не одна.

- И которых ты, в свою очередь, не выносишь?

- Как они того и заслуживают!

- Если б ты могла чем-нибудь им угодить, угодила бы?

- Скорее бы ядом их употчевала!

- А теперь рассуди, можешь ли угодить им больше, чем теперь, когда они видят, какую бесчестную и злосчастную жизнь ты ведешь. И можешь ли причинить больше горя тем, кто хочет тебе добра.

- Так уж мне выпало на долю.

- То, что для людей, которых карают ссылкою на далекие острова, на край света, бывает обычно самым мучительным в их наказании, это ты приняла на себя добровольно.

- О чем ты говоришь?

- Разве ты, по собственной воле, не отреклась от всех, кто был тебе дорог, - от отца, матери, братьев, сестер, теток, словом, от всех, с кем тебя связала природа? Они тебя стыдятся, а ты не смеешь показаться им на глаза!

- Нет, я просто переменила дорогих и близких, и очень счастливо переменила: было немного, стало очень много, и один из них ты, которого я всегда считала за брата.

- Брось свои шутки, подумай всерьез, как все у тебя сложилось. Поверь мне, Лукреция: иметь так много друзей – значит, не иметь ни одного. Для тех, кто к тебе ходит, ты не подруга, а подстилка. Посмотри, несчастная, в какую яму ты сама себя столкнула! Христос возлюбил тебя так, что искупил своею кровью и пожелал сделать соучастницею в небесном наследстве, а ты делаешь себя сточною канавой, к которой приходит кто угодно – грязные, гнусные, и свою грязь и мерзость сбрасывают в тебя! Если ты еще не заразилась той проказой, которую зовут испанскою чесоткой, все равно тебе ее не миновать. И тогда – нет тебя злополучнее, будь даже все прочее к твоим услугам: богатство, доброе имя… Тебе тяжко было угождать матери – теперь ты в рабынях у подлейшей сводни. Тебе скучно было слушать внушения отца – здесь ты нередко терпишь побои от пьяных и безумных развратников. Лень было трудиться дома, чтобы заработать на пропитание, – здесь какой адский шум приходится переносить, сколько бессонных ночей?

- Откуда к нам этот новый проповедник?

- И вот еще над чем поразмысли. Цвет красоты, который привлекает к тебе любовников, быстро увянет. Что ты тогда будешь делать, несчастная? Любой куче… цена будет выше, чем тебе. Из шлюхи ты станешь своднею. Впрочем, не всем достается такая почесть. А если б и досталась – что может быть преступнее или ближе к злобе диавольской?

- Почти все, что ты говоришь, истинная правда, мой Софроний.   Но   откуда   вдруг   к   тебе   эта    святость?

Ведь среди пустозвонов ты всегда был сам пустой и вздорный. Никто не приходил сюда чаще твоего или в срок более неурочный… Говорят, ты побывал в Риме.

- Верно.

- Но ведь оттуда люди возвращаются хуже, чем уезжают, а ты – наоборот! Каким образом?

- Сейчас объясню. Я отправился в Рим не с теми намерениями, что остальные. Почти все для того как раз и едут в Рим, чтобы вернуться хуже прежнего; случаев и возможностей для этого в Риме больше чем довольно. Я ж пустился в путь с одним достойным человеком и по его совету взял с собою не бутылку, а Новый завет в переводе Эразма.

- Эразма? Говорят, он всем еретикам еретик!

- Разве и здесь уже известно его имя?

- Что ты! Только об нем и речи!

- А ты его видела когда-нибудь?

- Никогда. Но хотелось бы взглянуть на того, о ком слышу столько дурного.

- Вероятно – от дурных.

- Наоборот, от очень почтенных.

- От кого же?

- Нельзя открыть.

- Почему?

- Потому что если ты проболтаешься, а до них это дойдет, - прощай немалая доля моих прибытков.

- Не бойся: я буду нем, как камень.

- Придвинь-ка ухо.

- Глупенькая, к чему это, раз мы одни? Разве, чтобы бог не услышал… Боже бессмертный, да ты, как я посмотрю, благочестивая шлюха, коли помогаешь милостынькой нищим.

- От этих нищих мне больше выгоды, чем от вас, богачей.

- Да, они грабят добрых матерей семейства, чтобы тратиться на шлюх.

- Но ты продолжай насчет книги.

- Да, конечно. В этой книге Павел, который не умеет лгать, внушает мне, что ни блудницам, ни блудникам царства небесного не наследовать. Прочитав слова Павла, я начал рассуждать так: немногого ожидаю я для себя из отцовского наследия, и все же скорее расстался бы со всеми блудницами на свете, только бы отец не лишил меня наследства. Насколько ж больше надо остерегаться, чтобы меня не лишил наследства Отец небесный! Вдобавок, против отца, который от тебя отрекается или лишает тебя наследства, какою-то защитою служат человеческие законы; против бога, отказывающего в наследстве, защиты нет. И я строго-настрого запретил себе иметь дело с блудницами.

- Только сможешь ли удержаться…

- Едва ли не половина воздержности – в искреннем желании быть воздержным. И, наконец, остается в запасе крайнее средство – женитьба. В Риме я обрушил на священника, которому исповедовался, целые авгиевы конюшни. Он пространно и разумно призывал к чистоте души и тела, к чтению священных книг, к частой молитве, к трезвости и умеренности, епитимьи, однако же, не назначил никакой, кроме того, чтобы преклонить колени перед главным алтарем и прочесть «Помилуй мя, боже»; и еще, если хватит денег, - дать первому попавшемуся нищему один флорин. Я удивился: за столько блудных грехов такая ничтожная кара, - но он отвечал очень метко: «Сын мой, если ты поистине раскаиваешься и готов переменить свою жизнь, наказание нисколько меня не занимает, а если будешь упорствовать, сама похоть взыщет с тебя так круто, как ни один священник. Взгляни на меня: глаза гноятся, руки-ноги дрожат, спина скрючена; а в прошлом я был в точности такой блудник, как ты». И я опомнился и образумился.

- Стало быть, я потеряла своего Софрония.

- Наоборот – нашла! До сих пор он погибал, не был другом ни себе, ни тебе. Теперь он поистине тебя любит и жаждет твоего спасения.

- Какой же совет ты мне подашь, мой Софроний?

- Прежде всего – бросить эту жизнь! Ты еще молода, все, что пристало к тебе грязного, смоется. Либо выходи замуж (приданое мы тебе соберем), либо поступай в какую-нибудь обитель, принимающую согрешивших, либо поселись в доме у какой-нибудь уважаемой матери семейства и поручи себя ее попечению и надзору. Я помогу тебе в любой час, когда скажешь.

- Пожалуйста, мой Софроний, выбирай ты, а я подчинюсь.

- Но пока тебе нужно уйти отсюда.

- Как? Немедленно?

- Разве не лучше сегодня, чем завтра, если отлагательство грозит ущербом, а промедление – опасностью?

- Но куда я денусь?

- Собери все свои наряды и передашь их мне нынче вечером. Мой слуга тайком отнесет вещи к верной и надежной женщине, а несколько спустя я уведу тебя – как бы на прогулку. Ты спрячешься у той женщины и будешь жить на мой счет, покуда я что-нибудь для тебя не придумаю. Долго ждать не придется.

- Хорошо, мой Софроний, я целиком полагаюсь на тебя.

- И никогда об этом не пожалеешь.

Перевод с латинского С. Маркиша 

Фото - Галины Бусаровой