Щедрой рукой дарит своим персонажам «всё счастье»


В многотомной автобиографии писатель Сароян говорит о своей работе с чуть заметной иронией, как говорят о вещах далеко не самых важных и существенных. В каждой главе чувствуется та лёгкая и добрая насмешка, которая вообще очень свойственна Сарояну: и когда он рассказывает о маленьком мальчике Араме, открывающем для себя причудливый и красочный мир армянских кварталов Сан-Франциско, и когда описывает юного Весли Джексона, даже на фронте оставшегося мечтателем, фантазёром и типичным чудаком.

…Сароян вовсе не хочет выглядеть «классиком», обряженным в академическую тогу, не хочет он, чтобы к его книгам относились чересчур серьёзно, он вышучивает критиков, пытавшихся открыть какой-то скрытый, глубинный смысл в написанных Сарояном рассказах, романах, пьесах.

Если во всём доверять Сарояну, когда он комментирует свои произведения, литература для него – род игры, захватывающе интересный, и в этой игре он желает быть настоящим мастером. Он непоколебимо убеждён, что шутя справится с любой темой, любой художественной задачей. Он утверждает, что в молодости ему ничего не стоило сочинять по рассказу в день. Впрочем, это он доказывал делом. Да и один из лучших романа Сарояна «Приключение Весли Джексона» написан всего лишь за месяц, к тому же на фронте, в постоянных разъездах с киногруппой, снимавшей бои в Арденнах.

Создаётся впечатление, что Сароян вовсе не изведал мук творчества. Он словно бы и не знал, каким упорным трудом вырабатывается свой круг героев и проблем. Всё это точно явилось само собой, не требуя усилий, просто выплёскиваясь на страницу, когда он садился за рабочий стол.

Сароян очень рано нашёл себя как писатель, и это произошло у него легко и безболезненно, но не потому, что возможности его таланта столь уже велики. Наоборот, если вспомнить о таких его литературных современниках, как Хемингуэй или Фолкнер, творческий диапазон Сарояна покажется довольно скромным. Лёгкость, живость, завидная непринуждённость повествования, так привлекающие читателей Сарояна, - всё это достигнуто им за счёт известной ограниченности тематики его книг. Всегда ощутимы границы, которые естественно обозначены масштабом и характером его дарования.

Зато уж в этих – отнюдь не тесных – границах Сароян умеет добиться максимального художественного эффекта. Никакой вымученности. Полнейшая раскованность. Юмор, фантазия, переплетение грустного и смешного, калейдоскоп гротескных ситуаций, десятки колоритных людских типов, россыпи точных деталей, дающих ощутить целый пласт специфических жизненных отношений, - все эти характерно сарояновские черты в лучших его вещах буквально зачаровывают читателей. Его рассказу веришь едва ли не безоговорочно. Даже когда коллизии Сарояна искусственны, а предлагаемые им решения натянуты и наивны.

Критики не раз пытались понять, в чём секрет этой особой притягательности Сарояна для всё новых и новых читательских поколений. Может быть, в том, что его рассказы – это и впрямь игра, увлекательная и непредсказуемая в своём исходе и способная держать в напряжении до той самой минуты, когда наконец узнаётся – всегда неожиданный – финал. Игра ведь не чужеродна творчеству, просто она не должна его подменять. Для американской новеллы «игровой» момент – это традиция, ведущая от Эдгара По к Марку Твену. Сароян унаследовал её и продолжил. В этом отношении у него немало общего с другим выдающимся мастером новеллы – О’Генри. Однако же различия слишком значительны, чтобы не почувствовать недостаточности сугубо «игрового» толкования, если даже на нём настаивает сам Сароян.

Не перечисляя всех этих различий, достаточно указать только одно – почти неизменно присущий Сарояну проповеднический пафос. Сароян – великий утешитель. Когда он пишет о жестоком и страшном – например, о бомбёжках Лондона в «Весли Джексоне», - он непременно добавит несколько светлых мазков: не начнись война, Весли так и не встретил бы свою Джиль Мур из Глостера. Для героев Сарояна во всём есть своя хорошая сторона. Никакие потрясения и драмы не способны убить в них жизнелюбие и радостное предощущение близкого счастья, хотя Сароян отлично знает, как оно на самом деле далеко.

Его доброта к человеку бесконечна. Именно поэтому так обаятельна, способна вызвать горячий, сочувственный отклик сама его наивность. Разве неправда, что кругом слишком много грязи и боли? А значит писатель призван прежде всего помочь людям пройти путь их жизни «так, чтобы жить – чтобы на этом чудесном пути не увеличивать страдания и горести мира, а улыбкой приветствовать его безграничную радость и тайну» (из предисловия к пьесе «Путь вашей жизни»).

Как не откликнуться на этот прекрасный призыв! А вместе с тем, как не заметить, насколько он наивен и простодушен. И наверное, всё-таки не эти риторические восклицания, которыми пестрят книги Сарояна, и не отточенные профессиональные его навыки вызывают такое стойкое читательское доверие ко всему, о чём он пишет. Доверие вызывает сам созданный Сарояном «образ мира». Невозможно воспринимать его как достоверный во всех компонентах. И тем не менее перевешивают логика, законченность и правда создаваемой Сарояном картины в её целостности. Всё искусственное отступает на задний план, потому что эта картина вмещает очень реальное, большое и – для американской литературы – во многом новое содержание.

Родители Сарояна приехали в Калифорнию из Эрзрума в 1906 году, всего за два года до его рождения. Отец писателя был проповедником, но это не давало ему достаточного заработка, и, чтобы прокормить семью, ему приходилось наниматься сезонным рабочим. В 1911 году отец умер, мать осталась без всяких средств к существованию с четырьмя детьми на руках. Младшего, Вильяма, пришлось отдать в приют. С семи лет он уже продавал на улицах газеты. Потом был почтальоном, работал на виноградниках, служил на телеграфе, на складе, в спортивном магазине, скитался по всему западному побережью. Свой первый рассказ он напечатал в 1933 году, а ещё через год вышла – и сразу же сделала его знаменитым – первая книга. Она называлась «Отважный молодой человек на летающей трапеции».

В автобиографии Сароян рассказывает: «Писать я начал рано, стараясь уйти от бессмысленности, бесполезности, ничтожности, нищеты, порабощённости, нездоровья, отчаяния, безумия и всего прочего – такого непривлекательного, но такого естественного и неизбежного, - что видел вокруг себя». Начиналось четвёртое десятилетие века, тяжёлое время невиданного по своим масштабам экономического кризиса, эпохи «красных тридцатых», отмеченная в Америке предельно резкими классовыми антагонизмами и стремительным взлётом демократических настроений. Передаваясь литературе, эти настроения побуждали писателей говорить о «непривлекательном» - о нищете и отчаянии, о социальных язвах, несправедливости, насилии.

Творчество Сарояна отвечало насущным проблемам Америки тех лет. Оно было отмечено тем же вниманием к болезненным и трагическим сторонам американской жизни, которое отличало книги самых значительных писателей сарояновского поколения – Хемингуэя, Стейнбека, Дос Пассоса, Вулфа. И даже творческие истоки во многом были общими. Как и большинство американских прозаиков межвоенного двадцатилетия, Сароян глубоко обязан Шервуду Андерсону, создателю новеллы, для которой характерна актуальность проблематики и необычная система художественных связей, основанная на тесном переплетении бытовой достоверности и гротеска. Обыденная жизнь показана во всём её прозаизме, и на этом подчёркнуто безличном фоне достаточно самого лёгкого смещения пропорций – несуразного происшествия, трагикомического случая, - чтобы выявились таящиеся в повседневности героика и драматичность, поэзия и абсурдность.

Это поэтика Андерсона в лучших его книгах – «Уайнсбург, Огайо» (1919), «Кони и люди» (1923). И это поэтика большинства новелл Сарояна.

Их кровное родство с реалистической литературой 30-х годов несомненно. И всё же Сароян был чуть в стороне от магистрального пути. Он ясно понимал это и сам. Через много лет он скажет о Хемингуэе и Фицджеральде: «Я чувствую, что мы все трое – одно, и, однако, я знаю, что это не так…»

…приглядимся к типичному сарояновскому персонажу. Это человек, для которого Америка по необходимости сделалась второй родиной, но при этом – на «глубине», на не всегда сознаваемом им самим уровне переживания – всё же так и осталась чужой страной. Американские обычаи и порядки вызывают у него порой детское изумление: то восторг, то – гораздо чаще – недоумение и растерянность. Вещи совсем будничные и неинтересные для других для него полны неизъяснимого и захватывающего смысла. Ведь весь этот мир он, уже включившийся в американский микрокосм и кое-как приладившийся к его нормам, психологически продолжает воспринимать отстранённо.

Совсем необязательно, чтобы этот герой, подобно автору, был выходцем из иммигрантской семьи. Весли Джексон, например, - коренной американец, однако и ему, как едва ли не всем персонажам Сарояна, присуща такая отстранённость восприятия окружающей жизни. Для героев Сарояна мир существует таким, словно он только что сотворён; прошлое окутано романтикой и мечтой, в будущее не заглядывают. Настоящее блистает всеми красками жизни. Сколько вокруг красоты, а вместе с тем – сколько нелепости, и уродства, и какие контрасты, и какая гротескность во всём!

По характеру дарования Сароян прежде всего рассказчик. У него более десяти сборников новелл, и в каждом из них можно найти великолепные образцы этого жанра – едва ли самого развитого в американской литературе. Да и его романы «Приключения Весли Джексона», «Человеческая комедия» - это, по сути, повествование в новеллах. Здесь много эпизодических персонажей, побочных сюжетных линий, вставных сцен.

Приверженность Сарояна кратким формам прозы не случайна. Он никогда не доверял слишком уж последовательным, жёстким и однозначным истолкованием реальности. Сароян знает, что жизнь бесконечно многолика, сложна, непредсказуема и изменчива, и он старается передать саму эту живую ткань действительности, избегая всякого схематизма. Новелла и представляет возможность показать жизнь с самых разных сторон, во множестве проявлений – и грустных и комических, и драматических и весёлых.

Каждый рассказ Сарояна – это попытка уловить и воплотить причудливость, разнородность и динамичность повседневного бытия, в котором так много отталкивающего, но вместе с тем всегда есть место человечности и добру. Сарояну чужд легковесный оптимизм, не желающий замечать тягостных сторон американского социального опыта. Но и в самых трагических рассказах нет у Сарояна чувства безысходности, ощущения отречённости человека в несправедливом и равнодушном обществе.

Трагическое постоянно соприкасается у Сарояна с радостным, эмоциональная гамма его новелл на удивление широка – именно потому, что писатель никогда не утрачивает сознания великой красоты жизни, в конечном итоге побеждающей всё жестокое, антигуманное, злое.

Его сила – в способности преодолевать шаблонность, возвращая истинный смысл и тому радостному, и тому жестокому, что окружает его героев. Веди и необыкновенная удача и, наоборот, настоящая трагедия могут стать будничными и чуть ли не «естественными», коль скоро они повседневны. И в таких случаях необычайно важен «первичный» взгляд на вещи. Такой взгляд помогает увидеть их настоящую природу.

Обратимся к «Весли Джексону». Роман был написан в 1944 году, прямо по неостывшим следам событий, о которых в нём рассказывается. Однако это меньше всего роман-репортаж. Сароян строго фактологичен, когда пишет о бессмысленной казарменной муштре, о разрушенном Лондоне, о первых трудных днях после высадки в Нормандии, - всё это ему известно из собственного опыта. И тем не менее в его книге нет того бескрайнего пессимизма, который отмечает романы других американских писателей-фронтовиков – Нормана Мейлера, Джеймса Джонса. Как нет у Сарояна и свойственного таким писателям конечного примирения с войной при всей своей противоестественности якобы являющейся неизбежным человеческим уделом.

Для Сарояна война именно противоестественна, абсурдна в самой идее. Он настолько органически не приемлет войну, что, кажется, готов оправдать любые формы противодействия ей. Он беспощаден к тем казённым патриотам, которые, позаботившись об абсолютной безопасности для себя, толкуют о долге и чести, уже сейчас прикидывая, как бы отхватить кусок пожирнее, когда – не их, а чужой кровью – будет разгромлена Германия. Он восстаёт против проповеди жестокости, против оболванивания человека, которого пытаются сделать нерассуждающим автоматом, и против милитаристской истерии, чреватой самыми опасными последствиями.

…как найти действенные пути сопротивления «возлюбившим войну» - этого не знает ни Весли Джексон, ни другой герой книги – писатель, которому Сароян придал автобиографические черты. Обоим им кажется, что война должна быть побеждена тем – самым простым – способом, что человек всемерно старается игнорировать войну, не впускать её в свой духовный мир, жить так, словно её не происходит. Горой Сарояна – такой типичный для него герой – воспринимает войну не сознанием постороннего, а поскольку события всё равно вторгаются в его жизнь, Весли лишь ещё больше уверяется в том, что война омерзительна. Она никогда не станет для него привычной. Жестокость войны нельзя объяснить тем, что жестокость повсюду. От этого нелегче. Весли с этим не может примириться. Не может примириться и сам автор.

Роман «Приключения Весли Джексона» тем и выделяется в потоке книг о войне – да и в творчестве Сарояна, - что здесь открыто и заострённо поставлены все эти «наивные», но, по сути, важнейшие вопросы: отчего человек должен убивать других людей, отчего он не может жить в мире, стремясь не к розни, а к братству?

Конечно, нельзя забывать, что в книге Сарояна отразился американский – очень специфический военный опыт. Весли полностью равнодушен к смыслу и исходу той войны, на которую он попал, - войны против фашизма. Для многих критиков здесь самая очевидная слабость романа: в годы второй мировой войны позиция «постороннего» объективно оказывалась преступной. Это бесспорно, но ведь Сароян её и не оправдывал – он лишь рассказывал о том, как представляли войну миллионы его соотечественников. Американцы не пережили фашистской оккупации; страшные известия из порабощённой Европы казались им пропагандистской стряпнёй, и лишь много позднее открылось, какой противник ждал их по ту сторону Атлантики.

Однако слабость романа прежде всего в то, что ни у Весли, ни у самого Сарояна дело не идёт дальше вопросов. Сароян ненавидит войну, насилие, жестокость и умеет показать трагическое как трагическое, а не как некую абсурдную «норму». Как не видеть, что было бы куда лучше, если бы никогда не вспыхивали войны, и все хорошие люди нашли бы своё счастье, и исчезли бы всякая ненависть и всякое озлобление, а человек наконец научился бы дорожить своей и чужой жизнью, не уродуя её безумием?

А поскольку в жизни ни одно из этих прекрасных пожеланий не сбывается, Сароян создаёт свой особый мир, в котором он щедрой рукой дарит своим персонажам «всё счастье».

А. Зверев

Фотография - Вильям Сароян