Ал. Алтаев. Свой собственный Рафаэль


Зима уходила. Уже падали с крыш сосульки. Пела весенняя капель. Громко бурлили пенистые потоки, вырываясь из жестяных водосточных желобов, и бежали вдоль улиц на соблазн дворовых ребятишек, пускавшим кораблики-щепки…

В один из солнечных дней конца марта Елизавета Ивановна Благово принимала гостей, празднуя своё рождение. Накануне она потребовала Сергея, расспрашивала об именах знаменитых иностранных художников, об их «особенностях» и отмеченных знатоками картинах.

Сегодня в бархатном бледно-зелёном платье с вырезом, открывавшим анемичные плечи, в жемчужном колье и кокетливом корнете с лентами морской волны, она отвечала на поздравления петербургских визитёров. Но чувствовала себя созданной для жизни в иных широтах.

- Ах, душечка, к моему дню рождения судьба подарила прелестную погоду. В такую погоду хочется совершать вояж куда-нибудь подальше… к солнышку, к цветам, к благоухающим дубравам… Я мечтаю об Италии… Пьер, когда мы поедем в Италию?

- Как только прикажете, мой друг!

Благово наслаждался: они с женой сидели в гостиной нежной парой, а вокруг жужжал рой голосов. Хозяйка щебетала громче всех:

- Я мечтаю об Италии! Страна истинных искусств! Мы с Пьером собираемся привезти оттуда статуй и картин для нашей картинной галереи. Я обожаю картины! Jadore! Они отвлекают от прозы будничных дней…

Лавируя среди столиков с вазами, в которых стояли цветы – подарок хозяйке от новых столичных знакомых, - Сергей разносил на подносе шоколад и бисквиты. Возле пожилой дамы он неожиданно увидел Машеньку. Она сидела опустив голову, безучастная ко всем этим нарядным гостям. Побледнев, с трясущимися руками, Сергей подошёл к матери и дочери.

Машенька, не поднимая глаз, взяла нехотя чашку.

Сергей смотрел на похудевшее любимое лицо, с новым для него выражением тоски, с пятнами болезненного румянца. Прозрачные тонкие пальцы держали чашку и рассеянно помешивали дымящийся шоколад. Всё внимание девушки, казалось, было сосредоточено на этом лёгком, чуть заметном паре, тающем в воздухе.

Машеньке действительно представлялось, что и вся её жизнь, короткая и светлая до сих пор, похожа на этот пар над сладким напитком. Едва поднявшись, уже тает и исчезает…

Днём и ночью думала о Сергее. Что случилось? Почему он не бывает у Толстых, где его принимали, как родного? Почему не ищет с ней встречи? Он точно умер. И ни дядя Фёдор Петрович, ни тётя Аннет, ни няня – никто ничего ей не говорит, не объясняет. Неужели и они ничего не знают о нём? Но почему тогда не пробуют узнать? Болен Серёжа или уехал и забыл её? Почему всё так странно получилось: сначала радость и любовь, беззаботность и покой, а потом эта неизвестность, предчувствие беды, бессонные ночи одиноких тревожных мыслей? Почему ей так трудно примениться к этой сложной жизни после свободного раздолья в глухом уголке Тверской губернии, где она росла? После чудесного знакомства с человеком, близким ей по вкусам и радостным мечтам? С человеком, таким красивым, талантливым и любящим? Детство кончилось, юность улыбнулась несколькими месяцами счастья, а теперь… эта страшная неопределённость.

Сергей задержался, пока мамаша Баратова выбирала сухарик.

Хозяйка дома заливалась, как канарейка:

- Ах, Флоренция! Микеланджело! Это… как говорится… мощь духа… Его сибиллы и пророки в Риме, во дворце святого отца папы – Ватикане и в Сикстовой капелле! Но Рафаэль ближе моей женской душе. В нём – нежность! Его мадонны… Ах, его мадонны! Вы бы показали наше последнее приобретение, Пьер.

- Да, да, мой друг, весьма удачная копия, - вскочил Благово.

Елизавета Ивановна тоже встала.

- Не хотите ли взглянуть на нашу картинную галерею?.. Шоколад нам принесут туда. Серж! Ах, да… Между прочим, мы владеем собственным «Рафаэлем», учившимся в академии и получившим медаль. Вот адресую: мой выездной лакей, Поляков. Его картина «Отдыхающий Геркулес» не сегодня-завтра будет тоже повешена в галерее.

Гости шумно обернулись.

Машенька подняла голову, и лёгкий вскрик её смешался со звоном выпавшей из рук чашки. Она замерла, как поражённая столбняком, побледневшая, не замечая забрызганного шоколадом платья.

Мать зашипела на неё:

- Какая неловкость! И всё это твоя нелепая задумчивость последнего времени! Это становится просто неприлично!

Елизавета Ивановна сочувственно обняла Машеньку:

- Не огорчайтесь, дружочек, осколки сейчас уберут, а ваш наряд приведут в порядок… Серж, проводи барышню в мой будуар и позови Марфушу. – И отошла к группе гостей, приготовившихся любоваться картинами.

- Картинная галерея – это так модно!

- Скажите, лакей и вдруг – художник!

- Простой мужик, а смыслит в искусстве? Удивительно!

Голоса замерли в конце анфилады комнат. Раздосадованная мамаша Баратова уплыла, увлечённая общим любопытством.

Машенька стояла лицом к лицу с Сергеем и, прижимая руки к сердцу, шептала:

- Серёжа!.. Как же это?.. Серёжа?..

Он не отвечал. Что мог он сказать?

Машенька разом поняла всё: его неожиданное исчезновение, ужас его судьбы, безвыходность их положения, их любви, их будущего. Значит, академия не дала ему свободы? Лишила одного из своих лучших учеников равноправия, славы, любви, счастья? Не защитила его таланта? Не уберегла? Может быть, сама столкнула вниз, в лакейскую?..

Машенька вдруг вспомнила: дядя Фёдор Петрович говорил о новых порядках в академии. Серёжа, будущая знаменитость, которым гордилась бы родина, её жених, её весёлый любимый друг, на всю жизнь – крепостной. Его могут продать за деньги или обменять, как вещь…

- Серёжа!.. Серёжа!..

Сергей подобрал осколки, вытер тщательно пол и, пряча лицо, выбежал из гостиной.

***

Вторая бессонная, полная отчаяния ночь в постели под белым кисейным пологом. Днём нудный разговор с матерью о том, что жизнь дорожает, что выезды стоят слишком много денег, что покойный генерал Баратов оставил жене и дочери не по их достоинству ничтожный капитал и маленькую деревеньку, почти не дающую дохода. Обведённые синими кругами заплаканные глаза Машеньки, её нервность, её непонятная тоска – всё это никуда не годится. Всё это надо изменить, и как можно скорее. Правда, Машенька ещё очень молода. Но что делать?.. Обстоятельства требуют поторопиться пристроить её. И такая удача – как раз подвернулась блестящая партия: барон Ребиндер, из остзейских аристократов. Он хоть и пожилой, но ещё крепкий мужчина и весьма воспитанный. Мать не допустит отказа – пусть девчонка и не воображает упрямиться. Все эти старые деревенские ухватки необходимо раз навсегда забыть. «Не выйду без любви!» Скажите!.. Какая там любовь, когда срочно придётся выезжать в расшлёпанных туфлях и заштопанных перчатках! Девчонка дура, и больше ничего!

- Ах, маменька! Неужели вы ничего, ничего не понимаете?..

- И не хочу понимать.

Машенька билась в неслышных рыданиях. Потом слёзы разом высохли. Девушка села на постели, задумалась.

В углу у киота мигала зелёным огоньком лампадка… Всё, как в детстве: полог, лампадка, киот… Только сама она уже не ребёнок. Никто, даже дядя, не может ей помочь. Она узнала: он ездил хлопотать о Серёже к Благово, долго разговаривал с Иваном Андреевичем Крыловым, ведь тот близок в делах с президентом академии. Всё напрасно. «Серёжа, как щепка, попал в общий водоворот», - сказал дядя. И он не один в таком ужасном положении.

Но для Машеньки он – единственный, лучший, самый достойный счастья. И самый обездоленный… Если ему никто, никто в целом мире не может помочь, то поможет она – его подруга, невеста, будущая жена. Она поможет ему и себе. Завтра же, когда маменька уедет с визитами, она притворится больной и…

Наступило завтра. Сквозь оконную занавесь забрезжил свет. Первый солнечный луч зажёг золотом тяжёлые оклады икон, скользнул по прозрачному пологу, по простыне и коснулся бледного девичьего лица.

Машенька глубже зарылась в подушки и до подбородка натянула на себя одеяло.

Когда пришла горничная, она сказала ей:

- Я больна, Малаша. Ты доложи маменьке, что у меня голова болит и я не встану. А потом я тебе секрет открою. Тебе одной. Хочешь?

Малаша – охотница до секретов. Она, разрази её господь, никому не скажет! А тут барышня, хоть и болит у неё головка, обняла её к тому же за шею. Стала целовать и приговаривать:

- Малаша, милая моя! Помнишь, как в деревне мы с тобою пробрались на посиделки? А ты после с Васькой домой шла, и он тебе дал пряников? Ты меня потом ими угощала… Помнишь? Помнишь? Вася-то ещё не сватал тебя?

Как от таких речей и поцелуев не размякнуть сердцу деревенской девушки!

- Проказница-барышня! Уж и сватал…

- А я тебе секрет поведаю, самый тайный, самый сердечный… И кое о чём попрошу… Исполнишь?

- Вот крест, исполню… Хоша бы в огонь, и то за вас пойду!

- Ма-шенька! – раздался властный зов матери.

Машенька закрыла глаза и притворилась спящей. Малаша на цыпочках пошла к двери и шепнула входившей барыне:

- У барышни головка ужасти как болит. Весь день, говорят, будут лежать. Ты меня, говорят, не тревожь и маменьке так доложи.

…Елизавета Ивановна только что кончила свой сложный туалет, когда Марфуша сказала, что её спрашивает барышня.

- Кто такая? – поморщилась Благово. – Верно, бедная какая-нибудь? Передай, что для благотворительности я определила субботы.

- Да нет же, это настоящая барышня и одета даже оченно хорошо. Да та самая, что третьего дня платье себе шикалатом забрызгали.

- Ах, Мари Баратова! Одна?

- Одни-с. Как есть одни-с.

- Что за таинственность? Интересно! Проводи барышню в маленькую гостиную и скажи, что я сейчас выйду.

Елизавета Ивановна появилась, как всегда, томная, с подчёркнутой грацией, с нежностью в голосе, но с острым любопытством в глазах.

- Вы, Мари? Что случилось, дружочек? Где ваша милая maman?

Машенька вспыхнула и заговорила горячо и быстро:

- Я знаю, это час – не для визитов… И маменька не подозревает, что я у вас… Я очень прошу, не говорите ей о том, что я приходила…

Машенька оглянулась.

«Как она боится, однако, свою фурию-мать!» - подумала Благово.

А Машенька торопилась высказаться, страшась только одного – встречи с тем, ради кого она решилась на этот необычный шаг. Что, если Серёжа вдруг войдёт сюда, и ему, как в тот раз при гостях, прикажут услужить ей – барышне, дворянке?.. Унизят его снова? Причинят невыносимую боль при ней – его невесте?..

И Машенька судорожно схватила унизанные кольцами руки Елизаветы Ивановны. Полная отчаяния и мольбы, она прошептала:

- Я прибежала к вам тайком… У меня так мало времени, а надо столько сказать, чтобы вы поняли меня… сердцем поняли…

Она передохнула, стараясь перебороть подступившие слёзы. Потом тихо проговорила:

- Я люблю Сергея. И он любит меня.

Елизавета Ивановна всплеснула ручками:

- Неужели моего кузена Сержа Римского-Корсакова? Cest charmant!.. Действительно, он недавно приезжал в Петербург. О, маленькая кокетка! Но что ж тут удивительного? К чему вся эта таинственность?.. К чему эти милые слёзки? Я рада помочь, душечка, чем могу такой очаровательной паре, как вы и мой кузен.

Машенька отшатнулась и покачала головой. Как объяснить свою любовь не к московскому дворянину, а к крепостному «мужику», как их называют?

- Его мать, - продолжала Благово, - тётушка Мария Ивановна – дама хоть властная и любит командовать, но обожает своих детей. Если молодой человек захочет, он всегда устроит всё доброй манерой… Впрочем, - она засмеялась, - я могу послать ей картель и сделаться вашею… свахой. Да, да, настоящею свахой!

Град поцелуев осыпал бледные щёки Машеньки.

Девушка с трудом проговорила:

- Вы меня не поняли… Это не Римский-Корсаков. И всё зависит только от вас одной: всё моё счастье, будущее, жизнь… Он – художник.

- Ху-дож-ник? – протянула Елизавета Ивановна. – Но кто же, милочка, кроме вашего добрейшего дядюшки, может быть таким чудаком, чтобы решиться вступить в круг разночинцев?

Машенька теряла почву. Как сказать о Сергее, когда его не считают даже за человека?

- Умоляю вас, будьте снисходительны!.. Не осуждайте нас… и помогите…

- Ах, моя прелесть! Осуждать – великий грех. Скажу вам по секрету: я ведь сама, представьте, любила… то есть мне казалось, что я любила. Но будущее надо видеть, как в зеркале, говорят опытные люди. Увы, я питала некие сладостные чувства к одному молодому повесе, но у него не было ничего. И я, как видите, не сделала опрометчивого шага. Если ваш рыцарь тоже беден, о браке нечего и думать.

- я люблю вашего художника Сергея Полякова, - со стоном проговорила Машенька.

- Кре-пост-но-го?!

Елизавете Ивановне показалось, что она ослышалась.

Машенька не узнала её голоса:

- Вы шутите, мадмуазель Баратова?

- Вы его не знаете, хоть он и принадлежит вам. У него талант, у него доброе, ласковое сердце. Он образованнее многих дворян. Перед ним была карьера. Его ценили в академии. Мы мечтали вместе уехать в Италию и быть счастливыми всю жизнь. Мы так подходим друг к другу. Оба любим природу, красоту, правду… Если бы вы всё знали, вы бы поняли нас и отпустили его на волю…

Голубые томные глаза Елизаветы Ивановны стали вдруг холодными и колючими.

- Вы так описали, мой друг, что я начинаю действительно дорого его ценить.

- О, я выкуплю Сергея, если это надо, - схватилась за новую мысль Машенька. – Я продам мои фамильные драгоценности!..

Благово рассмеялась:

- О, как это забавно! Вы фантазёрка! Ваши фамильные драгоценности, но что они стоят?.. И вообще, на что вы рассчитываете в будущем, ежели бы даже мы и согласились отпустить нашего лакея? «С милым рай и в шалаше»? Так?

- Не совсем, Елизавета Ивановна, - перебила Машенька пылко. – Он писал портрет, будучи учеником. Талант лучше, почётнее капитала.

- Вы слишком долго прожили в деревне, Мари, и привыкли иметь дело с… мужиками, - передёрнула плечами Благово. – Вас надо по-христиански просто пожалеть и уберечь от диких фантазий. Крепостной лакей! Слава богу, их всех наконец-то выбросили из академии, этих грязных холопов! Они, говорят, были заразой для остальных…

Машенька готова была закричать.

- Мари, - продолжала Елизавета Ивановна наставительно, - я хочу окончить наш странный разговор. Я замужняя дама. Я веду дом, хозяйство, забочусь о муже и должна не расточать, а умножать богатство в своём гнезде, которое послал мне господь. Это мой христианский долг. Отпустить такого ценного лакея, как Поляков, нам с Пьером не-вы-год-но. Понимаете? У нас не кончена ещё роспись особняка. Картинная галерея требует специального человека. В жёлтой гостиной я хочу переписать заново плафон.

- Сергей может дать вам подписку, что он обязуется расписать вам всё бесплатно. И картинную галерею, и плафон, и всё, всё, что вам будет угодно!..

- Что вы говорите, Мари? – холодно отчеканила Благово. – Неужели мы с Пьером допустим, чтобы лакей – наш холоп – давал какие-то «подписки»? По закону он принадлежит нам. Он наша собственность, как вот эта диванная подушка или иная вещь. Он обязан и так делать нам всё бесплатно.

Стиснув зубы, Машенька спросила:

- Сколько же он стоит, Елизавета Ивановна? Я, может быть, найду такую сумму… займу… попрошу…

Благово расхохоталась:

- Да вы меня уморили! Неужели вы серьёзно? Нет, это просто анекдот! Весёлый фарс! Вы хотите… купить себе… в холопы мужа?

Машенька посмотрела на неё сухими, воспалёнными глазами.

- Это уж моё дело, - сказала она вдруг спокойно, - холопа ли мне покупать в мужья или дурака с денежным мешком и титулом.

Наступило молчание. Елизавета Ивановна встала.

- Пора кончить эту беседу, мадмуазель. Моё последнее слово: лакея я не продам. Если он талант, то таланты нам нужны самим.

Фото - Галины Бусаровой