Отечества отдать нам не можно…


«Ощущение Родины – это сознание связи своей с историей своего народа», - говорил А. Толстой. И то, что писатель интересовался эпохой Петра, не случайно. Его тянула к себе эта тема как одна из величайших тем истории русских народов. Ещё в 1917 году историк Каллаш, узнав о планах Толстого написать о Петре, снабдил его книгой профессора Новомбергского «Слово и дел государевы» - сборником пыточных записей XVII века. Знакомясь с пыточными актами, Толстой увидел, что написаны они живым русским языком петровского времени, и это открытие привело писателя в восторг. «И вдруг моя утлая лодчонка выплыла из непроницаемого тумана на сияющую гладь… - написал Толстой. – Я увидел, почувствовал, осязал: русский язык.

Дьяки и подьячие Московской Руси искусно записывали показания, их задачей было сжато и точно, сохраняя все особенности речи пытаемого, передать его рассказ…

В судебных (пыточных) актах – язык дела, там не гнушались «подлой» речью, там рассказывала, стонала, лгала, вопила от боли и страха народная Русь. Язык чистый, простой, точный, образный, гибкий, будто нарочно созданный для великого искусства».

Увлечённый этими сокровищами, Толстой написал рассказ «Наваждение». Он был потрясён той лёгкостью, с какой язык укладывался в кристаллические формы. С этого рассказа началось медленное приближение Толстого к Петровской эпохе, постепенное вживание в быт и нравы того далёкого времени.

Пётр – национально-самобытное явление, вызванное всем ходом исторического развития страны. Вот что писал о национальной самобытности Петра революционный демократ Добролюбов: «…Пётр является в нашей истории, как олицетворение народных потребностей и стремлений, как личность, сосредоточившая в себе те желания и те силы, которые по частям рассеяны были в массе народной».

Это национально-самобытное значение Петра не сразу стало понятно Алексею Толстому. Поэтому и в рассказе «День Петра», и в пьесе «На дыбе» писатель «ещё не совсем освободился от идеалистических тенденций в обрисовке эпохи», которая «сверху донизу насыщена пессимизмом».

По Толстому, царь Пётр, у которого «круглые… чёрные глаза, словно горевшие безумием», обладает необыкновенной волей и гордостью, страшит и пугает всех – от боярина до тяглового человека.

Этот же взгляд на Петра как на царя-одиночку сохранён и в пьесе «На дыбе» (1928 г.). Пётр в пьесе, по признанию писателя, «попахивал Мережковским».

Работая над романом, Толстой многое понял, преодолел одностороннее понимание личности Петра и его эпохи. Интересно отметить, что работа над «Петром Первым» происходила после написания исторического романа о современности – «Восемнадцатый год». Писатель как бы проверял себя на материале, который был под рукой, - ведь так живо ещё стояли в памяти события Великого Октября и гражданской войны.

«На Петра я нацеливался давно, - писал Толстой. – Я видел все пятна на его камзоле, я слышал его голос, но Пётр оставался для меня загадкой в историческом романе. Начало работы над романом совпадает с началом осуществления первой пятилетки. Работа над «Петром» для меня прежде всего – вхождение в историю через современность, воспринимаемую марксистски. Это – переработка своего художественного мироощущения. Результат тот, что история стала раскрывать мне нетронутые богатства».

Толстой, как крупный художник-реалист, почувствовал созвучность эпох – начала XVIII столетия и нашей эпохи в смысле творческого энтузиазма, взрывы сил и энергии. Первую книгу романа Толстой опубликовал в 1931 году, вторую – в 1934году.

Изображая Петровскую эпоху, Толстой не даёт биографии Петра, а показывает его только в связи с теми событиями, которые имели место в то время. Царь Пётр – мальчик впервые появляется на страницах романа во время стрелецкого мятежа в Кремле, когда Наталья Кирилловна выносит его на красное крыльцо: «Круглощёкий и тупоносенький он вытянул шею. Глаза круглые, как у мыши…»

Стрелецкий мятеж написан с большой художественной силой, автор, мастерски используя изобразительные возможности глагола, добивается наивысшей эмоциональности по мере того, как разворачивается, приходит к кульминации это кровавое событие: «Стрельцы, уставя копья, кинулись» за ним (Долгоруким) и «растопыренное тело» его «полетело и скрылось в топчущей, рвущей его толпе»; Овсей Ржов «насел сзади на Матвеева», как на более важного и сильного человека; «царевич Иван, отпихнутый, упал и заплакал». «Оттащили царицу, отшвырнули Петра, как котёнка». «Огромное тело Матвеева с разинутым ртом высоко вдруг поднялось, растопыря ноги, и перевалилось на уставленные копья». Пётр впервые увидел кровавую жестокость стрельцов, подстрекаемых к бунту Хованским и Василием Васильевичем Голицыным, и это детское впечатление отложилось в его душе как страшная болезнь.

В первых четырёх главах книги ещё не видна борьба Петра за свою программу, потому что этой программы у него не было. Здесь идёт дворцовая борьба за власть между Петром и Софией, между Нарышкиными и Милославскими, хотя можно видеть, как формируется характер Петра, какие противоречивые черты складываются в нём. То он демократичен – приближает к себе Меньшикова, Алёшу Бровкина, живёт простой, без комфорта и благолепия, жизнью, то жесток, страшен. Когда, например, Пётр попал на Кукуй к Лефорту, за ним приезжает его стольник Василий Волков и падает перед ним на колени, «царь загорелся, ударил его ногой: - Прочь пошёл, холоп!» Петру нравится на Кукуе – его деловитость, демократичность в отношениях между немцами.

Петра женили по старому обычаю, и это ему очень не понравилось: «Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем». Пётр продолжает потешные игры, однако с ними разворачивалось большое дело – строились потешные корабли на Переяславском озере. Сам Пётр с утра до вечера – в труде, в заботах.

Софья начала принимать уже решительные меры против «подросшего волчонка». Это поняли в Преображенском, и за Петром едет Лев Кириллович, его дядя.

«Петра нашли в лодке, он спал, завернув голову в кафтанец…

Пётр сладко похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, в башмаках набосо, тощие ноги. Раза два потёр ими, во сне отбиваясь от мух. И это в особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – на волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…»

Когда Лев Кириллович стал рассказывать Петру, что около Яузы видели ночью до сотни стрельцов, готовых сжечь Преображенское, что в Москве хотят ударить в набат, что царская власть висит на волоске, - у Петра начался припадок. Перед его глазами возникли ужасы далёких детских лет, казнь сторонников Нарышкиных.

Софья, узнав о бегстве Петра в Троицу, не придала большого значения этому: «Вольно же ему, взбесяся, бегать», но результаты этого бегства сказались на следующий же день – войска уходили в Троицу самочинно, никого не спрашиваясь. Ушёл стрелецкий полк Сухарева, с частью стрельцов и командиров – Иван Циклер и другие полковники. И несмотря на строгий приказ Софьи: «Кто осмелится идти к Троице, тому рубить голову», всё равно войска уходили к Петру. Ушёл и Гордон со знаменами и строем.

«Как сон из памяти – уходила власть, уходила жизнь» от Софьи.

Как видим, на формирование характера Петра Толстой обращает самое серьёзное внимание и возникновение жестокости его объясняет объективными причинами. Его постоянным учителем была сама жизнь. Именно она вызвала его на противодействие старому режиму, старому укладу русской жизни.

«Он взрос среди тревог, смут, крамол, - пишет Добролюбов, - не раз приходилось ему видеть кровь и слышать стоны близких ему людей; он видел умерщвление своих дядей, трепетал за жизнь матери, несколько раз должен был опасаться за свою собственную… Много вытерпело это сердце, многих ужасов и гадостей насмотрелся он в раннюю пору жизни; но зато закалился этот характер, окрепло это сердце, проницательнее сделался этот взгляд».

Петру во всём виделось запустение, воровство, отсталость, и это вызывало у него страшный гнев.

После поражения под Азовом Петра нельзя было узнать – он возмужал, стал злым, упрямым, деловитым. Он не сдался, а, наоборот, взялся готовить новый поход на Азов: в Воронеже стал строить флот. А взятие Азова через два года было отмечено с великим торжеством.

Пётр прежде всего одержал победу над своими боярами. К их удивлению, теперь в боярской думе сидели иностранцы, генералы, адмиралы, инженеры. Пётр нарушил старорежимный уклад боярской думы. Таким образом, Толстой показывает шаг за шагом рост сознания Петра, зарождение его программы, смену психологии.

Важным этапом в формировании характера Петра стал отъезд его за границу в составе Великого посольства. В Европе многое Петра радовало, но его зоркий глаз увидел там две культуры: великосветскую, пышную, нарядную и другую – простую, трудовую, народную. Иные критики упрекали А. Толстого за то, что он якобы нарисовал Запад заведомо возвеличенно, красиво, но это неверно. Одна пейзажная картина «старой доброй Германии» не играет никакой роли по сравнению с тем, что увидел Пётр у курфюрста Бранденбургского, курфюрстины Ганноверской. На вечере у курфюрстины Софьи ему не понравились итальянские музыканты, и он вызвал своих музыкантов – «ложечников и дудошников», и все плясали русские танцы под их музыку.

В Голландии он работает на судоверфи матросом, учится кораблестроению. Пётр то и дело сравнивает европейские страны со своей Россией, где возникают заговоры. «Погоди, Алексашка, вернусь – дух у Москвы вышибу».

Итак, характер Петра как великого исторического деятеля раскрывается в связи с тем живым делом, которым он был занят. То он строит флот, то казнит стрельцов, то отправляется в поход против Швеции – во всём выявляется государственный ум его, последовательная воля, стремление к намеченной цели.

Но Толстой нередко прибегает и к опосредованному показу характера своего главного героя. Так, умер Лефорт. Из Воронежа на похороны приезжает Пётр. «Из-за полости высунулась рука, - шарила ремень – отстегнуть». И эта рука, не найдя застёжки, «зло оторвала ремень полости». Из возка выходит Пётр. Он плачет у гроба Лефорта, а чуть позже говорит: «Плохим был адмиралом, а стоил целого флота».

Выдвижение Петра как великой исторической личности было, повторяем, закономерностью развития России. Но и нельзя умалить личных качеств характера самого Петра. Он строит в Воронеже флот, сам работает там в поте лица как кузнец, матрос и т.д. Организует «кумпанство» для торговцев – бурмистрскую палату, чтобы наладить торговлю по типу западноевропейскому. Чтобы войти в Чёрное море, завоёвывает Азов. Мечтая о выходе к Балтийскому морю, готовится воевать с сильной европейской страной – Швецией.

«Мне нужно нынче летом сто тысяч пудов чугунных ядер, пятьдесят тысяч пудов железа. Мне ждать некогда, некогда – тары да бары – будете думать… Бери Невьянский завод, бери весь Урал… Велю!.. Денег у меня нет, а на это денег дам… К заводу припишу волости. Велю тебе покупать людей из боярских вотчин…» - говорит Пётр Никите Демидову. Характер Петра весь в движении, в развёртывании. Его мысли – большие, государственные, прогрессивные – идут далеко. И он очень огорчён был, узнав, что Карл XII высадился с войском в Дании, двинулся на Польшу. Пётр повёл свои войска навстречу Карлу. Бездорожье, непогода, плохое обмундирование солдат навевают на Петра грустные мысли. Он остановился у солдат роты Алексея Бровкина. «Завтра пойдём на Нарву, - говорит Пётр солдатам. – Трудов будет много, ребята. Сам свейский король Каролус идёт навстречу. Его надо одолеть. Отечества отдать нам не можно».

Бомбардировка Нарвы не дала ожидаемых результатов. Огорчённый Пётр говорит Меньшикову: «…Воевать ещё не научились… Чтоб здесь пушка выстрелила, её надо в Москве зарядить…». Пётр едет в Новгород, а свою армию оставляет под начальство нанятого главнокомандующего герцога фон Круи. Пётр понимал, что позорно оставлять армию перед решающим сражением, но его государственный ум подсказал именно это решение.

Теперь у него была прогрессивная программа, и потому поражение под Нарвой не может изменить его великие замыслы.

Конфузия под Нарвой не обезоружила Петра: он приказал всем, в том числе священникам и монахам, строить укрепления в Новгороде. Он говорит, что пушки под Нарвой были дрянь, таких пушек лить не будем, что генералы в плену – он этому рад, генералов надо молодых, свежих. И уже через три года Пётр выступил против шведов с другой армией, с другими пушками.

В третьей книге романа, которую А. Н. Толстой начал писать в 1944 году, Пётр показан как взрослый, возмужавший, умудрённый опытом и суровой борьбой государственный деятель. Толстой уже называет его Петром Алексеевичем. Теперь Пётр Алексеевич лишён тех черт, которые были свойственны ему в первой и второй книгах: голова не дёргается, руки не дрожат и т.д. Пётр строит Петербург – город на болотах, где работают люди по разным нарядам; прежде Нарвы завоёвывает крепость Юрьев – и здесь показывает свой полководческий талант, любовь к солдатам. У него особое отношение к многомудрой диспозиции главнокомандующего фельдмаршала Ольгиви, нанятого Петром за баснословные деньги. А перед взятием Нарвы Пётр, одобрив диспозицию Ольгиви, говорит: «А мой контр-сикурс будет тот, чтобы скорее Нарву взять… В быстроте искать победы, а не в осторожности… Диспозиция твоя – многомудрый плод военной науки и аристотелевой логики… А мне Нарва нужна сейчас, как голодному краюха хлеба. Голодный не ждёт…»

Русские войска одержали великую победу над шведами, Пётр твёрдо стал на берегу Балтийского моря.

Величие Петра как государственного деятеля вырастает ещё больше от того, что в романе показаны короли – польский Август и шведский Карл XII. Первый из них, красивый, великолепный, воспитанный в духе великосветской моды, самовлюблённый, тратит миллионы на содержание красивейших женщин Европы, но не умеет руководить государством и войском, бежит от Карла, боясь вступить с ним в бой.

Другой враг Петра, король Карл XII, фанатик войны, - честолюбив, аскет, питается кое-как, запивает водой из ручья, ничего не желает знать, кроме кровавого вихря боя и личной мировой славы.

«Эпоха Петра I, - пишет Толстой, - это одна из величайших страниц истории русского народа. По существу, вся Петровская эпоха пронизана героической борьбой русского народа за своё национальное существование, за свою независимость. Тёмная, некультурная боярская Русь с её отсталой, кабальной техникой и патриархальными бородами была бы в скором времени целиком поглощена иноземными захватчиками. Нужно было сделать решительный переворот во всей жизни страны, нужно было поднять Россию на уровень культурных стран Европы. И Пётр это сделал».

Вокруг Петра образовалось новое окружение, вышедшее из разных слоёв, - из дворян, бояр, понимающих и поддерживающих Петра, из низов. Все они – птенцы гнезда Петрова: Ромодановский, жестокий и страшный князь-кесарь, оберегатель Москвы; адмирал Апраксин – начальник Адмиралтейства; адмирал Головин – человек дальнего и хитрого ума; фельдмаршал Шереметьев – искусный полководец; дипломат Пётр Андреевич Толстой, думный дьяк Андрей Виниус, Алексашка Меньшиков, Скляев, Бровкин, Свешников и др.

По-своему решена в романе проблема народа и царя. Без широкого показа народной жизни, представителей народа, их различных путей и судеб «Пётр Первый» не стал бы подлинно историческим романом, реалистически рисующим эпоху Петра. В романе мы видим разных героев, выходцев из народа: здесь Алексашка Меньшиков и Иван Бровкин с сыновьями и дочкой Санькой, Скляев и Кузьма Жемов, братья Воробьёвы, Цыган и Овдоким, Андрюша Голиков и Федька Умойся Грязью, солдаты и раскольники.

Все они занимают необходимое место в сюжете романа. Алексашка Меньшиков от постельного молодого царя дошёл до генерала, губернатора строящегося Петербурга. Он любимец царя, сильная личность. Ему присущи прежде всего преданность Петру, находчивость, понимание психологического состояния Петра.

Интересно показана в романе семья кабального крестьянина Ивана Бровкина. Собственно, с изображения её и начинается роман. С любовью написаны Толстым приближённые Петра – Фёдор Скляев и Кузьма Жемов, талантливые мастера своего дела, и Пётр, как человек, знающий труд и ценящий мастерство, искренне любит этих специалистов, терпит их ворчание и даже окрики.

Что касается людей, недовольных социальным положением, то к ним можно отнести Овдокима, бывшего разинца; Пегобородого, явно несущего бунтарские мотивы и связанного с Доном; Федьку Умойся Грязью и Андрюшу Голикова. У каждого из них своя судьба, характер, портрет.

А. Н. Толстой писал историю Петра не как хронику, а как роман: подчинил исторические события композиции, сюжету, где действуют и вымышленные и исторические лица. В сюжет романа вплетены судьбы Петра и его сподвижников, судьбы народные (иначе не получился бы роман об эпохе Петра со всеми противоборствующими силами и тенденциями) и судьбы тех, кто был готов выступить против власти Петра.

Пётр, как натура честная, открытая и действенная, ведёт борьбу с врагами открыто, потому что мятежные стрельцы, действующие по указке Софьи, как представительницы старой, захолустной России, выступают не как личные враги, а как враги его дела.

В отличие от западноевропейского исторического романа, в котором н первом плане вымышленные герои, определяющие развитие сюжета, а исторические лица – только эпизодические персонажи, психология которых остаётся не раскрытой, А. Н. Толстой великую историческую личность поставил в центре повествования.

В романе «Пётр Первый» на первом плане – целый ряд исторических событий с их вершителями – Петром, Меньшиковым, Ромодановским и другими.

Если в западноевропейском романе любовная линия играет существенную роль в развитии сюжета, то в «Петре Первом» эта линия выступает в виде отдельных эпизодов на фоне общего повествования, построенного на движении самой истории.

Исходя из задачи композиции, А. Н. Толстой не показал в романе «Пётр Первый» такие исторические события, как Кожуховский потешный поход (о нём говорится лишь в двух-трёх абзацах); как второй Азовский поход Петра, при котором Азов был взят, - это было бы почти повторением событий первого похода и сделало бы повествование растянутым, а следовательно, скучным; вторую поездку Петра в Архангельск; поездку в Англию и т.д.

Герои Толстого в сюжете романа расположены вокруг Петра как люди живой истории, которые несут на себе те или иные исторические функции. У них индивидуальные судьбы, но они представители своих классов и представители исторического дела, во главе которого стоит фигура Петра.

«Пётр Первый» Толстого привёл в восторг многих великих людей, таких, как Горький, Ромен Роллан и другие. Горький вообще внимательно следил за творчеством А. Н. Толстого, своего «земляка и тёзки». В «Петре Первом» Горький увидел «изумительное обилие тонких и мудрых деталей и ни одной лишней».

«Вы знаете, - писал Горький, - что я очень люблю и высоко ценю Ваш большой, умный, весёлый талант. Да, я воспринимаю его, талант Ваш, именно как весёлый, с эдакой искрой, с остренькой усмешечкой, но это качество его для меня где-то на третьем месте, а прежде всего талант Ваш – просто большой, настоящий русский и – по-русски – умный… «Пётр» - первый в нашей литературе настоящий исторический роман, книга – надолго».

В письме к Толстому Ромен Роллан говорил: «Я прочёл – вернее, перечёл эту гигантскую эпопею, огромную, дремучую – путаную, как лес с его дорогами, куда углубляешься, с трясинами, с просветами неба и тенями, всю эту чудовищную жизнь, которая наполняет эту эпопею. Я восхищён той мощью, тем неисчерпаемым изобилием творчества, которые у вас кажутся простыми слагаемыми. Меня особенно поражает в вашем искусстве, твёрдом и правдивом, то, как вы лепите ваши персонажи в окружающей обстановке. Они составляют неотъемлемую часть воздуха, земли, света, которые их окружают и питают, и вы умеете одним взмахом кисти выразить тончайшие оттенки среды».

Итак, А. Толстой создал замечательный исторический роман о Петровской эпохе с точки зрения её марксистского понимания.

«Марксизм углубляет искусство, вводя социальную среду, определяющую бытие личности, и труд, как высшую моральную ценность», - писал А. Толстой. Именно эти два понятия послужили основой для понимания Петровской эпохи в целом. Но новаторство А. Толстого проявилось также и в языке исторического романа. И это очень важно, ибо Толстой добился прежде всего главного – он достиг единства авторской речи и речи персонажей.

Авторский язык представляет собой несобственную прямую речь, то есть такую речь, где слышатся слова, мысли и интонации персонажей.

Вот примеры.

Софья приказала четверым боярам быть при малолетнем Петре.

«А велик ли прок от них. Лениво слезут с коней у крыльца, подойдут к царицыной ручке, сядут и – молчат, вздыхают. Говорить мало о чём найдётся с опальной царицей. Вбежит в горницу Пётр – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся о его государевом здоровье и опять вздыхают, качают головами: уж больно прыток становится царь-то, - гляди, царапина на щеке, руки в цыпках. Неприлично».

Здесь слышен голос бояр, поневоле вынужденных сидеть около неугомонного Петра, обсуждающих его поведение.

Исследователь стиля романа «Пётр Первый» В. К. Фаворин в своей статье указывает, что в романе «эпоха раскрывается её же собственными средствами выражения, так сказать, изнутри, с точки зрения мироощущения и психологии современников».

«А этот что вытворяет? С холопами, как холоп, как шпынь ненадобный, бегает по доскам, бесстыдник, трубка во рту с мерзким зелием, есть табак… Основу шатает… Уж это не потеха, не баловство…». Здесь слышится голос боярина, не воспринимающего боевые игры молодого Петра, осуждающего его за подрыв «основы», с которой так здорово прижился этот боярин.

В другом плане показана царица Авдотья, не понимающая мужа, держащаяся за старинные обычаи, за всё старое. Но у неё просто страх перед мужем и даже отвращение к нему за то, что он курит; при встрече с ним теряется, как девчонка.

«Плохое вышло свидание. Пётр о чём-то спрашивал. Евдокия – всё невпопад. Простоволосая, неприбранная… Дитя перемазано вареньем… Конечно, муженёк покрутился небольшое время да и ушёл. У двора его обступили мастера, купцы, генералы, друзья, - собутыльники. Изредка слышался его отрывистый хохот. Потом ушёл на речку смотреть яузский флот, оттуда на Кукуй. Ах, Дуня, Дуня, проворонила счастье».

Так вплетаются голоса персонажей в авторскую речь; и Толстой видит и слышит голоса, слышит интонации каждого из них. Вот такое переплетение или, точнее, вхождение речи героя в речь автора является исключительной особенностью романа «Пётр Первый», делает роман как бы музыкой далёкой Петровской эпохи…

О языке романа высоко отзывался Вячеслав Шишков. «Язык «Петра Первого» - это сказочная живая вода: спрыснешь – и всё ожило. Такой живой воды у А. Толстого – волшебные родники. «Пётр» написан чисто национальным, чисто народным языком».

Таким образом, роман А. Н. Толстого «Пётр Первый» прошёл испытание временем и по праву занял достойное место среди произведений русской советской классики.

«Пётр Первый» оказал огромное влияние на развитие советского исторического романа. Следуя традициям А. Н. Толстого, С. Н. Сергеев-Ценский создал свой исторический роман «Севастопольская страда», В. Я. Шишков – «Пугачёв».

Замечательный опыт А. Н. Толстого в изображении исторической эпохи помогает и современным писателям создавать произведения на исторические темы.

Алексей Налдеев 

Фото - Галины Бусаровой