Лев Кишкин. Смирдинская «Роспись...» - библиографический эталон


Исключительно большое значение для развития русского книговедения, литературы и науки в XIX веке, да и в наши дни, имели и имеют изданные Смирдиным в 1828 году «Роспись российским книгам для чтения из Библиотеки Александра Смирдина» (1828) и прибавления к ней (1829, 1832). По существу, эта «Роспись...», в составлении которой, кроме самого Смирдина, приняли участие видный библиограф В. Г. Анастасевич (1775-1845), Ф. Ф. Цветаев, Д. И. Языков, а в прибавлениях и И. П. Быстров, включала в себя подавляющее большинство когда-либо издававшихся русских книг и долгое время являлась основным библиографическим справочником в России, продолжившим опыт В. С. Сопикова.

Надо заметить, что и как библиограф Смирдин шел по стопам В. А. Плавильщикова, также уделявшего большое внимание библиографии и уже с 1817 года выпускавшего соответствующие издания, главным из которых была «Роспись российским книгам для чтения из Библиотеки В. Плавилыцикова систематическим порядком расположенная. В 3-х частях» (СПб., 1820), подготовленная В. Г. Анастасевичем. Эта «Роспись...» Плавильщикова, включавшая 7000 названий, имела, как и у Смирдина, прибавления, только не два, а шесть (1821, 1822, 1823, 1824, 1825, начало 1826), два последних из которых были выпущены Смирдиным уже после смерти Плавильщикова.

Библиографии Плавильщикова были, естественно, использованы Смирдиным как наследником его библиотеки. Однако «Роспись...» Смирдина существенно отличалась и от «Опыта российской библиографии от начала заведения типографий до 1813 года» (вып. І-V, 1813, 1814, 1815, 1816, 1821) Сопикова, и от библиографий Плавильщикова, причем не только хронологическим охватом русских изданий (у Сопикова до 1813 года, у Плавильщикова с посмертными прибавлениями – до 1825 года, у Смирдина, если иметь в виду и его третье, подготовленное, но не изданное, использованное позже Крашенинниковым «Прибавление к Росписи...» - до 1847 года), но и по другим показателям.

Главное отличие библиографии русских книг Смирдина от Сопикова и Плавильщикова состояло в том, что описание книг в смирдинской «Росписи...» осуществлено не по так называемой немецкой системе (в зависимости от определяющего «ударного» слова с изменением заглавия), а по фактическому названию издания, причем с более подробной его характеристикой. Если, например, в «Росписи...» Плавильщикова (1820) значилось «Суеверий (Словарь Русских); М. Чулкова. СПб., 782(8), 5 р.», то в «Росписи...» Смирдина читаем: «Словарь Русских суеверий; соч. Михайлы Чулкова. СПб., в Т. Шнора. 1782 г. (8) 5 р.». Огромное достоинство «Росписи...» Смирдина составлял приданный к ней вспомогательный справочный аппарат – указатели (систематический по роду знаний, алфавитный авторский и алфавитный по названиям книг), которые значительно облегчали практическое пользование ею. Существенно, что у Смирдина, как это было и у Плавильщикова, все книги описаны более точно, непосредственно с оригиналов (de visu), что далеко не всегда имело место у Сопикова.

Отличалась «Роспись...» Смирдина от «Опыта...» Сопикова и по составу. В ней были учтены книги, которых нет у Сопикова, что обусловливалось богатством библиотеки Плавильщикова. Свою библиотеку В. А. Плавильщиков начал собирать как личную еще в конце XVIII века, будучи в Москве. Как раз в это время подвергся правительственной опале Н. И. Новиков: в 1792 году он был арестован и заключен в Шлиссельбургскую крепость. Именно в эти годы, по указанию перепуганной Французской революцией Екатерины II, в России подвергаются проверке и уничтожению тысячи книг. Частная библиотека Василия Плавильщикова не попала в сферу внимания чиновников Екатерины II и потому в ней сохранились многие из запрещенных книг. То же можно сказать и о унаследованной им в 1812 году богатой театральной библиотеке его брата, актера Петра Плавильщикова. Таким образом, библиотека В. А. Плавильщикова, ставшая в 1815 году общедоступной и впоследствии перешедшая к Смирдину, содержала редчайшие русские книги. Среди них – новиковские издания, сочинения о Французской революции 1789 года и такая, в частности, редкость, как трагедия «Вадим Новгородский» Я. Княжнина (в составе XXXIX тома «Российского Феатра», 1793), отдельное издание которой того же 1793 года было почти полностью сожжено, а из «Русского Феатра» она беспощадно выдиралась. Все эти издания отражены в «Росписи...» Смирдина. Заметим, что в ней представлены сочинения не только тех, кого преследовала Екатерина II, но и тех, чьи имена не мог слышать Николай I – Вильгельма Кюхельбекера, Александра Бестужева, Николая Бестужева, Кондратия Рылеева, которого издатель, видимо, знал лично. Как и почему это безнаказанно прошло для Смирдина, сказать трудно. Может быть, цензура тогда еще не обращала особого внимания на библиографические издания, считая их безобидными. Понимал ли Смирдин, какой опасности подвергает себя, храня в своей библиотеке книги декабристов и рекомендуя их читателям? Скорее всего, понимал, ибо против названия издававшегося К. Рылеевым и А. Бестужевым альманаха «Полярная звезда» указана цена – 100 рублей. Так дорого стоили тогда очень редкие и ценные издания, какими и стали после декабрьских событий 1825 года уцелевшие экземпляры «Полярной звезды».

С точки зрения современного библиографа, «Роспись...» Смирдина не безукоризненна. Например, без каких-либо оговорок в ней указаны авторы анонимных книг, причем не всегда точно. Таким образом, описание анонимных книг искажалось, они оказались ничем не отличимы от авторских. Аналогично описаны и издания под псевдонимом, есть и другие погрешности. Но для своего, да и не только своего, времени смирдинская «Роспись...» явилась важным событием в истории русской книжности, крупным шагом в развитии отечественной библиографии. Ее высоко ценил А. С. Пушкин, а его друг П. А. Плетнев, лично почему-то недолюбливавший А. Ф. Смирдина, писал Я. К. Гроту 28 ноября 1842 года: «Лучший указатель – каталог Смирдина. Вот источник для справок в работе». В другом письме Плетнева к тому же Гроту от 26 сентября 1842 года читаем: «Я замечаю, ты не вполне ценишь важность каталога Смирдина для профессора литературы. Между тем он для книг и История словесности Греча... – почти единственные верные и не тщетные пособия. Их ты со стола не спускай, а Смирдина учи наизусть, как ты любил учить французский словарь. Я так часто не могу оторваться от него, так жадность удовлетворяется. Это в своем роде (для библиографов) Собрание полное законов Российской империи». Н. В. Гоголь, 10 мая 1844 года обращаясь к П. В. Анненкову с просьбой прислать смирдинский каталог, писал: «Он полнейший книжный наш реестр». Еще упомянем авторитетное суждение о «Росписи...», также принадлежавшее одному из друзей Пушкина – С. А. Соболевскому, который считал ее необходимой «для каждого, кто на Руси занимается или намеревается заняться чем-либо научным или литературным», и справедливо утверждал, что всякую книгу, попавшую в эту «Роспись...», «нельзя не отыскать скоро и легко». А вот оценка смирдинской «Росписи...», данная ей Белинским: «Нельзя не сказать, что изданием этого каталога г. Смирдин оказал русской литературе большую и важную услугу: без него составление какого бы то ни было опыта истории русской литературы почти невозможно». И, наконец, в заключение приведем мнение Н. Г. Чернышевского. «Роспись российским книгам...» Смирдина, - писал он, - очень памятна нашим библиографам: после «Опыта» Сопикова это единственная книга, где собран значительный запас библиографических данных: ни один из частных книгопродавческих каталогов не может сравниться с ней в этом отношении». К этому стоит только добавить, что и в наши дни «Роспись...» остается «незаменимым... справочным пособием» для «изучения истории и путей русской литературы и науки, отраженных в репертуаре книг XVIII и начала XIX века».

В середине XIX века смирдинская «Роспись...» была библиографическим эталоном и ценнейшим, самым популярным книговедческим источником. Подражание ей, использование и продолжение ее можно видеть в «Систематическом реэстре русским книгам с 1831 по 1846 год» (СПб., 1846), изданном М. Д. Ольхиным, к которому в 40-е годы перешли многие книги из складов Смирдина. Генетическая преемственность по отношению к «Росписи...» А. Ф. Смирдина нашла отражение в предисловии к «Систематическому реэстру...» М. Д. Ольхина, написанном И. П. Быстровым. В нем сказано: «Роспись А. Ф. Смирдина по 1832 год была единственным драгоценным для нас руководством библиографическим». Еще показательнее библиографическое мероприятие московского книгопродавца H. Н. Глазунова (Улитина), который в начале 40-х годов опубликовал свой библиотечный каталог под названием «Роспись российским книгам библиотеки московского купца Николая Николаевича Глазунова». Это издание во многом является прямой перепечаткой «Росписи...» Смирдина, хотя кое в чем и отлично от нее.

Итак, ко времени выхода «Росписи...» и двух прибавлений к ней, т. е. на рубеже 20-30-х годов, Смирдин постепенно становится ведущей фигурой в русской книжной торговле и книгоиздательском деле. В декабре 1831 года из скромного дома у Синего моста, где находились его книжная лавка и библиотека, он перебирается на Невский проспект в роскошно отделанный магазин в бельэтаже дома Петропавловской лютеранской церкви. На втором этаже была размещена библиотека. За снятое помещение книгопродавец платил необычайно высокую по тем временам арендную плату – 12000 рублей в год.

Переезд Смирдина явился событием в русской культурной жизни, стал предметом всеобщего внимания. О нем писали газеты, сообщали в письмах. И это можно понять, так как он символизировал не только коммерческое преуспевание Смирдина, но и нечто большее – какой-то сдвиг в русской культуре, переход на новый качественный уровень литературы и всей книжности.

«Северная пчела» в 1831 году писала: «А. Ф. Смирдин захотел дать приличный приют русскому уму и основал книжный магазин, какого еще не было в России... Наконец, г. Смирдин утвердил торжество русского ума и, как говорится, посадил его в первый угол: на Невском проспекте, в прекрасном новом здании, принадлежащем лютеранской церкви св. Петра, в нижнем жилье находится книжная торговля г. Смирдина. Русские книги в богатых переплетах стоят горделиво за стеклами в шкафах красного дерева, и вежливые приказчики, руководствуя покупающих своими библиографическими сведениями, удовлетворяют потребность каждого с необыкновенной скоростью». И далее: «Сердце утешается при мысли, что, наконец, и русская наша литература вошла в честь и из подвалов переселилась в чертоги. Это как-то воодушевляет писателя!

В верхнем жилье над магазином устраивается библиотека для чтения, первая в России по богатству и полноте». П. А. Вяземский после открытия магазина писал И. И. Дмитриеву 13 апреля 1832 года: «На первый случай рекомендую Вам новую книжную лавку Смирдина, первую европейскую лавку русскими книгами. В ней не темно, не сыро и не грязно: говорю не в литературном отношении. Везде красное дерево, бронза, все так нарядно, все блестит, что русским книгам должно быть совестно тут». Ирония относительно русских книг, которые в таких магазинах никогда не продавались, здесь не случайна. Книжная торговля, библиотека, как и все книжное дело Смирдина, сыграли исключительную роль в привлечении внимания читающей России, долгое время пользовавшейся по преимуществу иностранными изданиями или переводами, именно к оригинальной русской книге.

Вот еще одно воспоминание неизвестного современника о книжной лавке Смирдина на Невском проспекте: «Такого прекрасного магазина ни до Смирдина, ни после его у русских продавцов покуда не было».

Неизгладимый след в памяти петербургских литераторов оставило торжественное празднование новоселья Смирдина на новом месте. 19 февраля 1832 года в помещении его первоклассной коммерческой библиотеки состоялся по случаю ее открытия званый обед, в котором приняло участие несколько десятков человек, в том числе А. С. Пушкин, И. А. Крылов, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, Н. В. Гоголь, В. Ф. Одоевский, А. А. Перовский (Погорельский) – дядя поэта А. К. Толстого, Д. И. Языков, П. А. Плетнев, Е. Ф. Розен, А. Ф. Воейков, О. М. Сомов, О. И. Сенковский, Н. И. Греч, Ф. В. Булгарин и многие другие, так или иначе связанные с литературой и книгоиздательством. Были на обеде и художники: А. П. Брюллов, сотрудничавшие со А. Ф. Смирдиным иллюстраторы С. Ф. Галактионов, Н. И. Уткин, К. А. Зеленцов. Брюллов делал зарисовки, благодаря чему до нас дошли изображения библиотеки.

Председательствовал на обеде как один из старейших литераторов Крылов. После тоста за Смирдина им были произнесены здравицы в честь Пушкина и Жуковского и предложено почтить память Кантемира, Ломоносова, Сумарокова, Фонвизина, Державина, Грибоедова, Карамзина. Прозвучали тосты за здоровье самого Крылова, а также Дмитриева, Вяземского, Хвостова и других участников обеда, за отсутствовавших Гнедича, Шишкова, Батюшкова, за московских литераторов. Любопытно и примечательно, что здравицы на обеде провозглашали не только за писателей, но и за их читателей и покупателей книг. Известный своей плодовитостью поэт граф Д. И. Хвостов преподнес Смирдину посвященные ему стихи:

Угодник русских муз, свой празднуй юбилей,

Гостям шампанское для новоселья лей;

Ты нам Державина, Карамзина из гроба

К бессмертной жизни вновь усердствуя воззвал

Для лавра нового, восторга и похвал.

Они отечество достойно славят оба;

Но ты к паренью путь открыл свободный.

Мы нашим внучатам твой труд передадим.

В отличие от других стихотворных сочинений Хвостова они были сравнительно не так плохи, и весело настроенные собравшиеся встретили их аплодисментами.

Организуя торжество по случаю своего новоселья, Смирдин руководствовался несколько наивной мыслью объединить за дружеским столом всех русских литераторов – разных поколений и разных направлений, имея в виду привлечь их в дальнейшем для совместного сотрудничества в задуманном им уже тогда толстом журнале. И хотя торжественный обед прошел внешне вполне хорошо, как отмечали современники, непринужденно, многие понимали пестроту состава его участников. Вот что писал об этом в «Северной пчеле» Греч: «Любопытно и забавно было видеть здесь представителей веков минувшего, истекающего и наступающего; видеть журнальных противников, выражающих друг другу чувства уважения и приязни, критиков и раскритикованных, взаимно объясняющихся: страстные уверения, усердные обещания, невинные остроты искрились как шампанское в бокалах». Однако не все остроты были так уж невинны. В своих воспоминаниях В. П. Бурнашев, сотрудник Н. И. Греча, воспроизводит следующий его рассказ: «А нельзя отнять и от Пушкина большого эпиграмматического дарования. Да вот хоть бы на днях. Это было на новоселье Смирдина. Обед был на славу... Нам с Булгариным привелось сидеть так, что между нами сидел цензор Василий Николаевич Семенов, старый лицеист, почти однокашник Александра Сергеевича. Пушкин на этот раз был как-то особенно в ударе, болтал без умолку, острил преловко и хохотал до упаду. Вдруг заметив, что Семенов сидит между нами, двумя журналистами, которые, правду сказать, за то, что не дают никому спуска, слывут в публике за разбойников, крикнул с противоположной стороны стола, обращаясь к Семенову: «Ты, брат Семенов, сегодня словно Христос на горе Голгофе». Слова эти тотчас были всеми поняты. Я хохотал, разумеется, громче всех, аплодировал и посылал летучие поцелуи Пушкину...». Далее Греч говорит, что он был бы глуп, если бы рассердился на эту милую шутку, что в отличие от него Булгарин задыхался от бешенства и его надо было успокаивать. Трудно поверить з то, что Гречу было приятно сравнение его и Булгарина с разбойниками, распятыми, согласно преданию, рядом с Христом. Просто он лучше владел собой. Что же касается остроты Пушкина, то она, конечно, была далеко не безобидна, поскольку своих литературных и идейных противников поэт недвусмысленно назвал разбойниками. Булгарину было от чего прийти в бешенство.

По-своему, с присущей ему едкой насмешливостью охарактеризовал П. А. Вяземский несовместимую пестроту собравшихся у Смирдина лиц и искусственность попытки как-то соединить их. «...Какие теплицы не затевай, - писал он А. И. Тургеневу 27 августа 1833 года в связи с выходом первой части альманаха, - а наше человеческое дело строить лачужки «Новоселья», где рядом с Жуковским – Хвостов; где я профилем, а Булгарин во всю харю; где мед с дегтем, но и деготь с медом...». Любопытно свидетельство еще одного участника обеда – М. Е. Лобанова: «В пространной зале, которой стены уставлены книгами – это зала чтения – накрыт был стол для 80 гостей. – В начале 6-го часа сели пировать – обед был обильный и в отношении ко вкусу и опрятности довольно хороший. – Это еще первый не только в Петербурге, но и в России по полному (почти) числу писателей пир и, следовательно, отменно любопытный; тут соединилися в одной зале обиженные и обидчики, тут были даже ложные доносчики и лазутчики».

Несмотря на то что на открытие библиотеки к Смирдину собрались очень разные люди, все же попытка сплочения литературных сил имела некоторые практические последствия, правда, не очень долговременные. В результате этой встречи появились два выпуска знаменитого смирдинского альманаха «Новоселье» (ч. I, 1833; ч. II, 1834), в которых приняли участие не только присутствовавшие на обеде литераторы, но и отсутствовавшие. В предисловии к первой книге «Новоселья» Смирдин писал: «Заглавие книги само по себе уже обязывает меня сказать несколько слов о сем издании. Простой случай – перемещение книжного магазина моего на Невский проспект (19 февраля 1832 года) доставил мне честь иметь у себя на новоселье почти всех известных литераторов... Гости литераторы из особенной благосклонности ко мне вызвались, по предложению Василия Андреевича Жуковского, подарить меня на новоселье каждый своим произведением, и вот дары, коих часть издаю ныне». Дары были щедрые, Смирдина ценили, уважали и любили. В двух выпусках «Новоселья» были помещены произведения Владимира Луганского (Казака), т. е. Даля («Сказка о некоем... мужичке и о сыне его, Емеле дурачке»), Баратынского, Вяземского, Жуковского («Сказка о царе Берендее...»), Козлова, Крылова, Пушкина («Домик в Коломне», «Анджело»), Гоголя («Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»), Языкова, Хомякова, Шишкова, Розена, Сенковского (Брамбеуса), Греча, Булгарина и других. Не присутствовавший на обеде Гнедич дал для первого выпуска «Новоселья» стихотворение «Кавказская быль». Сохранилось письмо Гнедича к Смирдину, связанное с этим: «Как участник хотя и не обеда, но чести приглашения к нему, Гнедич вменяет себе в удовольствие благодарить Александра Филипповича тем, чем благодарит его вся братия Парнасская, если не так богато, как другие, но так же усердно Окт. 4 – 1832 г.». Это письмо – еще одно свидетельство доброго отношения к Смирдину со стороны известных русских литераторов, многие из которых приняли участие в альманахе.

Оба выпуска «Новоселья», несмотря на свою авторскую пестроту, были встречены читателями с одобрением и имели большой успех. Впоследствии они переиздавались. И первая и вторая книга альманаха отличались хорошим оформлением. На обложке первой части воспроизведена литография с изображением дома на Невском, где находились магазин и библиотека Смирдина. Рисунок для фронтисписа или, как говорили раньше, виньетка, был сделан А. П. Брюлловым. Здесь можно было узнать собравшихся 19 февраля 1832 года у Смирдина литераторов: Крылова (сидит во главе стола), Смирдина (стоит слева), Хвостова и Пушкина (сидят слева), Греча (с бокалом в руке стоит справа), Семенова и Булгарина (сидят справа). Зеркальную гравюру с этого рисунка сделал С. Ф. Галактионов. Обложку второй части альманаха украшает литографическое изображение лютеранской церкви на Невском проспекте с прилегающими к ней домами, в левом из которых находились арендованные Смирдиным помещения. В качестве виньетки для второго выпуска был использован рисунок книжной лавки Смирдина, исполненный А. П. Сапожниковым и гравированный С. Ф. Галактионовым. На нем справа мы видим Пушкина, беседующего с Вяземским, слева – главного приказчика Смирдина и библиотекаря Ф. Ф. Цветаева, за конторкой – самого Смирдина против него, в центре – Сенковского. Далее, в глубине, за прилавком, приказчик Ножовщиков. За все эти рисунки надо быть благодарными их создателям и публикаторам. Они как бы приближают ушедшее время, помогают представить литературный и книжный быт далекого прошлого. Многое значили они и для современников, особенно тех, кто жил вдали от Петербурга. Среди заслуживающих внимания иллюстраций можно назвать гравированный С. Ф. Галактионовым рисунок А. П. Брюллова к «Сказке о царе Берендее...» Жуковского и его же рисунок к «Домику в Коломне» Пушкина, гравированный И. Ческим.

Наряду с хорошим иллюстративным оформлением успеху альманаха способствовала и его крупноформатность, позволившая печатать произведения не в отрывках, а целиком. Это было новшеством, закреплением за альманахами-сборниками размеров обычной книги, заменившей карманные форматы аналогичных изданий предшествующих лет.

Книги «Новоселья» явились как бы прообразом начавшего выходить в 1834 году смирдинского журнала «Библиотека для чтения» и во многом предопределили его судьбу. Это был первый в России толстый журнал. Его популярность, особенно в первые годы, когда в нем еще печатались Пушкин, Жуковский, Крылов, Языков, Баратынский и другие видные писатели, была очень высока, а тираж невиданный (5 и даже 7 тысяч). Этот журнал, ориентировавшийся на провинциального читателя, сыграл свою роль в истории русской журналистики. Однако для Смирдина его основание означало закрепление экономических связей с так называемым «журнальным триумвиратом», который позднее имел прямое отношение к разорению издателя.

Середина 30-х годов – время наивысшего расцвета книжного дела Смирдина. Его лавка на Невском и библиотека были центром литературного Петербурга. О том, как относились к издателю современные ему литераторы, некоторое представление дают строки, из стихотворения А. Е. Измайлова:

Любезный, честный наш Смирдин,

Питомец книжников почтенных, благородных.

Оракулов негодных

И песенников ты ни с кем не составлял,

Один хорошие лишь книги издавал,

И литераторам не делал притесненья;

На обхожденье ты и на платеж хорош:

Попросишь у тебя, ты и вперед даешь;

Учтив, радушен, добр, любитель просвещенья,

Гостинодворских нет ухваток у тебя,

И благородно ты ведешь себя, -

Достоин, право, ты достоин уваженья!

Думается, что эта поэтическая портретная зарисовка известного баснописца и прозаика, написанная еще до переезда Смирдина на Невский проспект, вполне достоверна и с нею были согласны многие. Магазин Смирдина в 30-е годы стал главным литературным салоном России, где едва ли не ежедневно встречались многие видные литераторы и книголюбы – Жуковский, Крылов, Вяземский, В. Ф. Одоевский, Соболевский, А. И. Тургенев и другие. О разного рода отношениях поэтов и писателей со Смирдиным можно найти не одно упоминание в мемуарной, научной и даже художественной литературе. Конечно же, как мы знаем, часто бывал у Смирдина и Пушкин. Однажды там видел его писатель И. А. Гончаров. Иногда к знаменитому книгопродавцу заглядывала также Наталия Николаевна и, по всей видимости, Александра Николаевна. Можно предположить, что кроме жены и свояченицы в лавку Смирдина заходили другие родственники и близкие знакомые поэта, например, члены семей Гончаровых, Карамзиных, Е. М. Хитрово, ее дочери, в частности и младшая – Д. Ф. Фикельмон.

Об одном из посещений магазина Смирдина Пушкиным напоминает его знаменитая эпиграмма:

К Смирдину как ни зайдешь, -

Ничего не купишь.

Иль Сенковского найдешь,

Иль в Булгарина наступишь.

Эта эпиграмма, направленная не столько против издателя, сколько против изобильно печатавшихся им противников поэта, была известна Смирдину, что, однако, никак не поколебало его отношения к Пушкину. Мы уже говорили, что Смирдин до конца дней с благоговением относился к поэту и его сочинениям. Это он, Смирдин, по свидетельству современников, организовал в скорбные дни расставания с Пушкиным массовую распродажу его книг. А. И. Тургенев писал брату Николаю в Париж 31 января 1837 года: «Смирдин сказывал, что со дня кончины его (Пушкина) продал он уже на 40 тысяч его сочинений…». О том же, т. е. о большом спросе на книги Пушкина, писала и Софья Николаевна Карамзина брату Андрею 2/14 февраля 1837 года, сообщая о распродаже за 3 дня 4000 экземпляров «Евгения Онегина».

Мы вправе спросить себя, что привлекало лучших писателей к Смирдину, почему в его магазин, на Невском проспекте, так любили они заходить, чтобы услышать о книжных новостях, получить нужную справку, купить новую книгу? Потому, что это был лучший в стране книжный магазин, считавшийся «центром литературной и умственной деятельности, откуда вкус и знания разливались по всей матушке обширной России»? Несомненно. Потому, что над магазином находилась «первая по богатству и полноте», как писала в свое время «Северная пчела», библиотека? Бесспорно. Бесспорно и то, что Смирдин располагал наиболее полными для своего времени библиографическими данными о русской книге и со множеством русских литераторов сотрудничал как издатель, платя им высокие гонорары. Все это так. Однако было бы несправедливо не учитывать незаурядность его личности, его книгоиздательского таланта, деловитость, обязательность и, наконец, чисто человеческие качества.

По широте просветительской и патриотической деятельности Смирдина как издателя и книгопродавца не без основания сравнивали только с одним предшественником – Н. И. Новиковым, хотя уровень их образования был достаточно различен. «Хвала и честь А. Ф. Смирдину, воскресившему в наш век времена умного и трудолюбивого Новикова. Он первый после Новикова и «Истории» Карамзина принялся за сооружение памятника нашей словесности, достойного русских и могущего показать и нам, и всему миру наше богатство, нашу славу в литературе...» - читаем мы в одной из газетных статей 1830-х годов. Сравнение с Новиковым встречается и у Плетнева: «Карамзин сначала только и писал для Новикова, тогдашнего Смирдина» (Письмо к Я. К. Гроту от 28 октября 1844 года). И еще одно высказывание современника: «То, что делала в предыдущем столетии целая компания Новикова, делал Александр Филиппович один».

При известной правомерности сопоставления Смирдина с Новиковым, издательская практика которого была все же иной, надо заметить, что деятельностью Смирдина ознаменован качественно новый этап в развитии русской книжности. Это хорошо осознавалось еще при его жизни. Вот что писал Вяземский А. И. Тургеневу 6 февраля 1833 года: «Давно ли Карамзин продавал все сочинения свои тысяч за десять с небольшим, Батюшков все свои – за две тысячи рублей? А теперь Смирдин за второе издание их предлагает семь или восемь тысяч рублей. Стало, Русь начинает книжки читать, и грамота и у нас на что-нибудь годится. Можно головою прокормить брюхо: слава Те, Господи!» Особенно существенна здесь мысль о том, что именно Смирдиным была прочно введена система гонорарной оплаты литературного труда. Это и обусловило завершение и признание профессионализации русских писателей, начало которой уже можно было видеть в деятельности издателей «Полярной звезды» А. А. Бестужева и К. Ф. Рылеева. «Что сделал и что сделает Смирдин, того со времени Новикова не бывало и, может быть, не будет на Руси после него. Он открыл словесность, дал ей жизнь, разбудил публику и писателей, сдружил их и положил первое основание новому сословию: сословию литераторов... Выгоды, доставленные Смирдиным литераторам, позволяют им свободно и досужно заниматься делом, а не урывками между сном и департаментом» - так писала в 1833 году «Северная пчела». А когда Смирдина не стало, именно профессионализацию труда писателей ставила ему в заслугу газета «Русский инвалид». В ней говорилось: «Смирдину мы обязаны тем, что ныне литературные занятия дают средства к жизни и довольству посвящающим им свое время и способности. Мы помним, как нападали в современных журналах на это...

Времена эти прошли, все поняли важность и необходимость вознаграждения за литературные труды, но честь и слава и вечная память тому, кто дал этому началу первое движение».

Таким образом, будучи распространителем книг в народе в масштабах до того невиданных, а также издателем книг, неслыханно дешевых, Смирдин был еще и тем, кто окончательно утвердил оплату литературного труда. Было бы странно думать, что все это происходило случайно, а не обусловливалось незаурядностью его личности, готовностью в интересах дела идти на риск и даже на заведомые убытки.

О том, каким человеком был Смирдин, есть немало свидетельств. Вот некоторые из них. «Чем больше я этого узнаю человека, тем более чувствую к нему любви и уважения: это благороднейшее и добродушнейшее создание, каких немного встретишь в жизни. Под необделанною грубою корою у него хранится добрейшее сердце и благороднейший ум» (Николай Полевой). И еще одно высказывание Н. Полевого: «Смирдин – неограненный драгоценный бриллиант».

«Смирдин был первый книгопродавец, поставивший себя, а за собою и всю торговлю в правильные отношения к литературе и читателям. Главное достоинство его было то, что он любил литературу, как умел, любовью младенца может быть, но тем не менее чистою и бескорыстною» (Из предисловия к «Сборнику... памяти Александра Филипповича Смирдина»).

«Книгопродавец Смирдин исполнил со своей стороны все, чего публика была в праве от него требовать. Ту же самую честность, которая всегда отличала его, показал он и в издании журнала» (Н. В. Гоголь, в связи с выходом журнала «Библиотека для чтения»).

«Честный, добрый, простодушный, но без всякого образования...» (П. В. Анненков).

А. В. Никитенко писал: «Смирдин истинно честный и добрый человек, и, что всего хуже для него, не имеет характера. Наши литераторы владеют его карманом как арендою. Он может разориться по их милости. Это было бы настоящим несчастьем для нашей литературы! вряд ли ей дождаться другого такого бескорыстного и простодушного издателя. Я не раз предостерегал его. Но есть рок, от которого нельзя защититься – это наша собственная слабость».

«В конце тридцатых годов выдающееся место в литературном и издательском петербургском мире занял... Александр Филиппович Смирдин, отличный, добрейший, благороднейший человек, каких мало бывает на свете» (П. Юркевич).

Даже Фаддей Булгарин был вынужден, чтоб не выглядеть хуже других, сказать об издателе, что «он умный, добрый, честный, сметливый русский человек, страстно влюбленный в свое ремесло, желающий матери своей, России, славы и пользы и жертвующий для этой цели всем».

Все эти высказывания не нуждаются в каком-либо комментарии, кроме, пожалуй, одного: редко, когда столь разные люди так единодушны в суждении об одном человеке.

Сохранились воспоминания и о внешности Смирдина, и о его поведении, правда, их меньше, чем о моральном облике издателя. Судя по одному из них, Александр Филиппович «...с лица был человек постоянно серьезный, никогда не видели его смеющимся или даже улыбающимся, чрезвычайно привязанный к своему делу и трудолюбивый до смешного... Обыкновенно большая часть книжных торговцев не выходили в свои лавки торговать по воскресеньям, он же приказывал открывать свой магазин и в воскресенье...» Эти слова дополняют представление о Смирдине.

Кроме словесных описаний и виньеток для «Новоселья», до нас дошло два родственных изображения издателя (портрет маслом и гравюра), а также два связанных с ним рисунка. На одном из них (карандашном рисунке и гравюре с него), оказавшемся в альбоме отца А. Ф. Кони – издателя журнала «Репертуар и Пантеон» Ф. А. Кони, изображена лавка Смирдина в доме лютеранской церкви. На другом рисунке, предположительно А. А. Агина, мы видим самого Смирдина и его новую лавку, тоже на Невском, но уже в доме Энгельгардта у Казанского моста, куда книгопродавцу пришлось переместиться в 1845 году, когда дела его пошатнулись. Книжная лавка размещалась на первом этаже, в том же доме находился и концертный зал, где в 30-е годы проводились балы и маскарады, на которых бывали Пушкин и многие его знакомые, в частности и Д. Ф. Фикельмон. Известна еще и карикатура на Смирдина работы Н. А. Степанова.

Не могу здесь не сказать также и об одном скульптурном портрете Смирдина, о существовании которого до сих пор, кажется, нигде не упоминалось. Занимаясь в Отделе рукописей ленинградской Публичной библиотеки, я вычитал в письме внука книгоиздателя – А. В. Смирдина к П. К. Симони от 27 июля 1927 года следующее: «Помнится еще мне, что в нашем семействе... стоял на мраморной колонне гипсовый бюст АФС, долгие годы белым, а впоследствии домашними средствами окрашенный темным, темно-стального цвета, а после 1882 года был отцом моим сдан в Публичную библиотеку, где его в 1890-х годах видел... Мне говорили... что бюст схож с гравюрой лейпцигского портрета». Не надеясь на удачу, спросил сотрудников Отдела рукописей, не известна ли им судьба скульптурного портрета. И как же приятно было узнать, что он цел и находится совсем рядом, за дверью, в фондах Отдела рукописей. Бюст хорошо сохранился. Он был создан умелым мастером, к сожалению, неизвестным.

Говоря о Смирдине, меньше всего хотелось воссоздать его иконописный портрет. Не со всеми, с кем сталкивала его жизнь, удавалось ему поддерживать добрые отношения. С известным предубеждением, а порой и просто недружелюбно относились к нему Гоголь и Плетнев. Неприязненно писал о Смирдине Краевский. Бывали сложности во взаимоотношениях с издателями, в частности с Плюшаром. Конечно же, Смирдиным была совершена не одна ошибка – как из-за недостатка образования, так и из-за мягкости характера, наивной веры в возможность сотрудничества литераторов пушкинского окружения с людьми, давившими всякое проявление свободолюбия. Не всегда обоснованным был отбор авторов и произведений для печати. Некоторые из допущенных ошибок Смирдин старался, поняв их, исправлять. Почувствовав консервативную диктаторскую односторонность и полную беспринципность Сенковского, редактора «Библиотеки для чтения», он в 1838 году попытался противопоставить ему Н. Полевого, сделав его негласным редактором второго своего журнала «Сын отечества», что, впрочем, ни к чему не привело. Потерпев неудачу с изданием «Ста русских литераторов», о чем речь впереди, он сделал для себя вывод и приступил в дальнейшем к выпуску Полного собрания сочинений русских авторов.

Как видим, Смирдин имел и свои слабости и свои недостатки, порой больше руководствовался чутьем, чем знаниями, был чрезмерно доверчив, что в известной мере и привело его к разорению. Но о человеке и его деле судят не по слабостям и ошибкам, а по тому, что сумел сделать, каков результат его жизненных усилий. Именно это и побуждает прежде всего говорить об огромном положительном вкладе Смирдина в развитие книжного дела и всей русской культуры.

Кроме упоминавшихся книг Пушкина, Крылова и других русских писателей, в 30-е годы, будучи в зените славы, он издал еще четыре тома Сочинений Державина, хорошо иллюстрированные книги «Константинополь и турки», «Путешествие по Сицилии...» А. С. Норова, сочинения знаменитых путешественников Ф. П. Литке и Ф. П. Врангеля и др.

В 1839 году Смирдин предпринял монументальное по замыслу издание «Сто русских литераторов». Эта серия книг должна была состоять из десяти томов, однако появилось только три, что объяснялось большой пестротой издания: имена Пушкина, Крылова, Бестужева-Марлинского, Давыдова перемежались в нем с именами второстепенных и третьестепенных авторов – Сенковского, Булгарина, Кукольника, Зотова, Маркова, Веревкина, Масальского. Второй раз попытался объединить Смирдин разнородных литераторов, но это не привело к успеху. Если в «Новоселье» доминировали ведущие литературные силы и это определило значение альманаха, то в новом издании произведения лучших писателей потонули среди сочинений посредственных. Белинский, высоко ценивший деятельность Смирдина в целом, о вышедших томах издания «Сто русских литераторов» писал, что оно «предпринято без всякого плана, без всякого порядка», что в нем «старые писатели смешаны с новыми, гениальные с бездарными, знаменитые с неизвестными, хорошие с плохими...». Критически отозвался о втором томе «Ста русских литераторов» и Некрасов (1841).

В полиграфическом отношении все три тома «Ста русских литераторов» были изданы с большим совершенством. Каждый том иллюстрирован, произведениям каждого автора предшествовал его портрет. Как издательский принцип это явилось новинкой, хотя случаи публикации портретов авторов перед их произведениями бывали и раньше («Кавказский пленник» Пушкина и др.). Смирдин знал и неоднократно видел многих русских писателей, ему казалось, что для полного понимания написанных ими произведений читатели также должны видеть их, и он предоставил такую возможность. Другое дело, что не все авторы заслуживали включения в издание, а следовательно, и публикацию их портретов, на это указывал и Белинский. Но сама идея сопровождения художественных текстов портретами авторов была разумной, что подтвердила вся последующая издательская практика.

В «Ста русских литераторах» есть ряд хороших портретов, но, пожалуй, особенно дорого и ценно изображение декабриста Александра Бестужева, которое, может быть, распространилось и для нас сохранилось только благодаря Смирдину. Он проявил тогда двойную смелость: раскрыл псевдоним «А. Марлинский» и опубликовал его портрет, полученный от сестры декабриста Е. А. Бестужевой. Он был послан ей братом еще из Якутска, а затем – вновь с Кавказа. Для придания романтичности Е. А. Бестужева «накинула» на плечи брату бурку. Публикация портрета А. Бестужева привела Николая I в ярость. Многолетний управляющий канцелярией III отделения А. Н. Мордвинов за недосмотр получил отставку, Смирдину, несмотря на цензорское разрешение, пришлось по требованию жандармского генерала Полозова писать специальные объяснения, а сам портрет из значительной части тиража 1-го тома, по указанию Дубельта, был изъят. К счастью, некоторое количество книг уже было раскуплено и полностью уничтожить портреты Бестужева III отделению не удалось. Из Пушкина в первом томе «Ста русских литераторов» были опубликованы купленные у Опеки трагедия «Каменный гость» и отрывок, начинающийся словами «Гости съезжались на дачу...», гениальностью которых восторгался Толстой. Это была последняя публикация произведений любимого писателя Смирдиным. Она сопровождалась известным портретом поэта, гравированным Н. И. Уткиным.

Третий том незавершенной серии «Сто русских литераторов» вышел в 1845 году, когда Смирдин уже находился на грани разорения. Упадок его дела начался еще в начале 40-х годов. Каковы причины этого? Их много. Одна из них – общее ослабление книжной торговли в кризисные для всей русской экономики годы. Другая – обилие толстых журналов, начало изданию которых сам же Смирдин и положил. Многие читатели, особенно в провинции, предпочитали их авторским книгам. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что 40-е годы не были столь обильны талантами, как предыдущие. Свою негативную роль сыграл также не всегда удачный выбор Смирдиным авторов для издания. Более конкурентной и спекулятивной, с коммерческими уловками и прямым обманом стала в эти годы книжная торговля, что также пагубно сказалось на книгоиздательской деятельности доброго, доверчивого и честного Смирдина, который, хотя и был коммерсантом, видел в книге не только и не столько источник дохода, сколько орудие просвещения.

Немало способствовали разорению Смирдина Сенковский, Греч и Булгарин. Об этом не раз вспоминают мемуаристы. Сенковский, относившийся к Смирдину свысока и даже не подававший ему руки (издатель его не любил, но вынужден был с ним сотрудничать), не гнушался, однако, как редактор «Библиотеки для чтения» бесчестно наживаться, пользуясь доверчивостью владельца журнала. Он получал гонорары за переводы и перепечатку как за оригинальные сочинения. «Сенковский, - писал «Русский вестник», - таким манером перепечатывал в «Библиотеке для чтения» иногда целые книги, а статьи сплошь и рядом... За эти перепечатки чужого добра Сенковский брал с благодушного Смирдина, вверявшегося в него, словно в евангелие, крупную полистную плату...».

Больших разорительных расходов стоили Смирдину экономические контакты с Гречем и Булгариным. В конце 30-х годов Смирдин решил арендовать у них «Северную пчелу», надеясь, что при участии Н. Полевого эта первая частная русская газета увеличит тираж и принесет доход. Согласившись на предложение Смирдина, Греч и Булгарин получили с него 60 тысяч и оговорили свое право браковать любые статьи. В середине января 1838 года после выхода 5-го номера газеты бывшие ее владельцы расторгли договор, оставив Смирдина в большом убытке. Можно привести еще один факт. Издавая у Смирдина «Живописное путешествие по России» с текстом к иллюстрациям, Булгарин должен был по контракту заказать высококачественные гравюры в Лондоне, на что получил крупную сумму. Однако он представил скверные дешевые репродукции, подготовленные в Лейпциге, а оставшиеся деньги присвоил себе. Все это не оставляет сомнения в причастности реакционного «журнального триумвирата» к разорению Смирдина.

Крупный ущерб Смирдину принес и А. А. Плюшар, взявший в банке для издания «Энциклопедического лексикона» большую ссуду под поручительство Смирдина. Дело с изданием «Лексикона» не пошло, и Плюшар обанкротился. Смирдину как поручителю пришлось выплатить 100000 рублей. Это заставило его в начале 40-х годов распродавать имущество и на кабальных условиях закладывать книги.

Пытаясь выйти из финансовых затруднений, Смирдин начал делать долги. Но это не помогло. В 1841 году он отказывается от издания «Библиотеки для чтения». В это время, стремясь помочь Смирдину, петербургские литераторы издают в его пользу сборник «Русская беседа», содержащий обращение к читателям с призывом помочь Смирдину «Неужели те самые, которые ему столько обязаны... не поддержат такого человека теперь, когда критическое состояние книжной торговли, огромные потери, испытанные им от дурного хода чужих дел и от собственного своего бескорыстия, поставили его в затруднительное положение и остановили его полезную деятельность?» - говорилось в одной из статей этого сборника. Однако его появление мало облегчило положение издателя. Книга не имела спроса, так как состояла, по словам Белинского, из произведений «отставных беллетристов». Попытка дешевой распродажи большой массы скопившихся в складах книг тоже не дала нужного эффекта Смирдин был вынужден заложить свои книги сначала за 70000 руб. архитектору Императорской Академии наук Д. Е. Филиппову, затем под ростовщические проценты бывшему чиновнику министерства финансов М. Д. Ольхину, нажившемуся на «открытии контрабанды», к которому и перешла в собственность значительная часть книг Смирдина в 1842 году.

В начале 40-х годов Н. Полевой писал брату Ксенофонту о трудном положении книгопродавца: «Дела Смирдина не только не улучшаются, но кажется ухудшаются. Ему вышло теперь пособие от государя: велено дать тридцать тысяч рублей серебром на шесть лет взаймы с залогом. Но чтобы выкупить залог из частных рук, он употребит почти всю сумму и что же из того. Он переложит книги из кладовых Филиппова, Ольхина и Жернакова в казенные кладовые, а дела его останутся прежние... Долгов его счет потерян... Он хочет все заплатить и лучше остаться нищим, нежели бесчестным...»

Но и в черные свои дни Смирдин не переставал быть деятельным, борясь за свое любимое дело. Одной из инициатив, посредством которой он пытался выйти из затруднений, были организованные им в 1843 и 1844 годах две книжные лотереи, давшие ему около 150000 рублей, едва ли не целиком ушедшие на погашение долгов, в том числе и правительственной субсидии. И хотя поправить свои дела он все же не смог, лотереи имели положительное значение и как действенное средство распространения книги, и как фактор оживления книжной торговли. Бывший приказчик Смирдина, книгопродавец Н. Г. Овсянников, писал, что лотереи принесли «громадную пользу движению книжной торговли и книжному рынку», так как «вербовали новых читателей и покупателей».

Дела Смирдина тем временем шли все хуже и хуже. Ему пришлось продать свой дом на Лиговке, лишиться собственной типографии и переплетной. В 1845 году он перестает арендовать дорогое помещение в доме лютеранской церкви и открывает более скромную лавку в доме Энгельгардта у Казанского моста. Она просуществовала лишь около двух лет и закрылась навсегда в 1846 году. Ее изображение воспроизведено на выпущенном Смирдиным сборнике «Вчера и сегодня» (1845), который подготовил В. А. Соллогуб. Тогда же книгопродавец осуществил второе издание «Новоселья» с дополнительным третьим томом. И эти книги не оправдали его надежд. В 1847 году, так и не издав целиком третьего, уже набранного прибавления к своей «Росписи...», Смирдин расстается со своей знаменитой библиотекой, которой активно пользовались многие деятели русской культуры от Крылова и Пушкина до Чернышевского. В том же году она перешла к его бывшему приказчику П. И. Крашенинникову.

Долги железным обручем сдавили Смирдина. И все же он с удивительной стойкостью духа продолжал трудиться, надеясь снова стать на ноги. Уплатив самые неотложные долги благодаря доходам от двух лотерей, погасив правительственную ссуду и вынужденно отказавшись от книготорговли, он предпринимает новую крупную издательскую акцию. По примеру француза Жервэ Шерпантье в 1846 году Смирдин начинает выпуск большой баснословно дешевой (по рублю за том) серии под названием «Полное собрание сочинений русских авторов», которая должна была состоять более чем из ста томов. Для того чтобы начать эту серию, он испрашивает новую правительственную субсидию (30000 рублей на 6 лет с залогом) и занимает 25000 рублей у М. П. Погодина. В письме к нему от 25 июля 1846 года с просьбой о займе книгоиздатель сообщил: «Я теперь предпринял издание всех русских авторов, чтобы сделать их доступными к приобретению всякому... Предполагаю каждого автора продавать за том по одному рублю серебром. Начал печатать сочинения Державина, Ломоносова, Озерова и Фонвизина». Тогда же, впервые в практике русской книжной торговли, Смирдин организует «Контору издания русских классиков и высылки их иногородним» - далекий прообраз «Книга – почтой».

Серия «Полное собрание сочинений русских авторов» была последним подвижническим делом Смирдина-издателя, его «последней услугой», по словам Кс. Полевого, русской книжности и русскому просвещению. Как удавалось Смирдину на протяжении 10 лет издавать книги этой серии, мы не знаем. Но иначе как подвигом и чудом это не назовешь, ибо у книгоиздателя уже давно не было никаких средств, а долги доходили до 500000 рублей. С 1846 по 1855 год Смирдин издал свыше 70 томов, более чем 35 русских авторов, в том числе Батюшкова, Богдановича, Веневитинова, Гнедича, Грибоедова, Давыдова, Даля, Дельвига, Державина, Измайлова, Кантемира, Капниста, Карамзина, Княжнина, Козлова, Кострова, Кукольника, Лермонтова, Ломоносова, Марлинского, Озерова, А. Погорельского, В. Л. Пушкина, Растопчина, Тредиаковского, Фонвизина, Хемницера и др. Собрания сочинений некоторых из этих писателей, например Кантемира и Тредиаковского, были подготовлены впервые, и сделал все это Смирдин в основном один. Осуществи он издание только этих 70 томов, и тогда бы имел величайшую заслугу перед русской культурой.

Издание серии русских классиков (семьдесят книг за 70 рублей) имело определенный успех. Белинский писал: «Почтенному нашему книгопродавцу А. Ф. Смирдину... приходило в голову много хороших мыслей к пользе русской литературы. Но никогда еще не приходило ему мысли издания в маленьком красивом формате, сжатою (компактною) печатью, полного собрания сочинений русских авторов. ...Это решительно блистательнейшая мысль, какая только попадала в голову русского книгопродавца с тех пор, как существуют на Руси книгопродавцы!» Положительно отозвался о новой книжной серии издателя и Достоевский. «Осуществилось, - писал он в 1847 году, - издание русских классиков Смирдина, которое увенчалось полным успехом и будет продолжаться безостановочно». Однако из долгов Смирдину выбраться все же не удалось.

Хотя вопрос о целенаправленности всей издательской деятельности Смирдина не вполне изучен, уже одна его последняя книжная серия, в которой главное место занимают выдающиеся представители русской литературы, говорит о многом. Если даже только ее одну сравнить с книжной продукцией других русских издателей 30-50-х годов прошлого века, то и этого достаточно, чтобы представить себе ту огромную роль, которую сыграл Смирдин в развитии русского книжного дела и всей нашей национальной культуры.

Сам Смирдин считал основной целью жизни издание полной и подробной русской библиографии (о ней он продолжал мечтать и в годы своего заката) и сочинений русских писателей. К работе над полной библиографией он хотел приступить еще в 1838 году. В беседе с В. Т. Плаксиным, которому заказал составить план ее повременного издания, Смирдин тогда сказал: «Дотоле я не буду спокоен, пока не издам этой библиографии, дотоле не умру, пока не напечатаю всех русских классиков». Вспоминая о разговоре со Смирдиным, Плаксин замечает: «Надо было видеть его в ту минуту, когда он говорил это; лицо его всегда и постоянно было озабочено, но в это время он был под влиянием какого-то горячего восторга, который трудно было в нем предполагать». Оба своих заветных желания Смирдин осуществил, к сожалению, лишь отчасти, но и то, что удалось ему, поистине грандиозно. Ни в библиографическом, ни в книгоиздательском отношении он никем в свое время превзойден не был, хотя судьба в последние годы жизни и жестоко била его.

Все еще веря в свою звезду, когда положение его было уже катастрофическим, на исходе 1851 года Смирдин подал министру внутренних дел графу А. Л. Перовскому прошение о разрешении правительством новой (третьей) книжной лотереи. В этом прошении говорилось: «...Действуя на поприще книжной торговли для пользы русской словесности более сорока лет, я в последние 25 лет издал значительное число русских и переводных книг. Ныне, приближаясь к пределу жизни и желая прекратить мою торговлю, а заняться только продолжением издания предпринятого мною полного собрания сочинений русских авторов, таковых уже мною изданы сочинения двадцати пяти писателей, в сорока томах, всех же готовлюсь издать более ста томов, кроме того употреблю остальное время на составление издания полной русской библиографии всех вышедших в России книг гражданской печати, коих собрано мною более двадцати тысяч званий.

Осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству с всепокорнейшею просьбою довершить Ваши мне благодеяния исходатайствованием мне разрешения, дабы в окончание предпринятых мною в прошедших годах двух книжных лотерей обратить ныне в лотерею оставшиеся у меня остальные книги...

К этой мере понуждают меня приступить не столько мои уже преклонные лета, сколько болезненное мое положение после многолетней борьбы с неудачами, среди которых я заботился сохранить честное имя и поддерживать многочисленное семейство из последних сил, не оставляя трудов для пользы распространения русской словесности, но совершенно оскудев в денежных средствах, необходимых для успешного продолжения издания русских авторов... Всепокорнейше прошу Ваше сиятельство быть великодушным моим предстателем...».

На свое прошение Смирдин получил два отказа. И словно в насмешку, в конце того же 1851 года он и вся его семья были причислены к потомственным почетным гражданам, только денег на получение из геральдии грамоты о почетном гражданстве у книгоиздателя не было. В 1852 году все оставшиеся у Смирдина книги были по требованию кредиторов описаны.

Можно только гадать, как и на какие средства в 50-е годы книгоиздатель все же сумел выпустить около тридцати томов из ставшей его лебединой песнью серии «Полное собрание сочинений русских авторов». Последние из них (два тома произведений И. И. Козлова и один том Сочинений Д. В. Веневитинова и В. Л. Пушкина) вышли в 1855 году. А между тем в эти годы у Смирдина кроме былой славы и доброго имени уже ничего не оставалось.

Непомерно тяжело и трудно было «благородному книжнику» в конце его жизни. Встречавшийся с ним в годы разорения П. В. Анненков воспроизводит в своих воспоминаниях беседу с издателем о том, как обманывал и грабил его Булгарин, и далее пишет: «Когда Смирдин рассказывал этот пассаж, усталые воспаленные глаза его наполнились слезами, голос задрожал: «Я напишу свои записки, я напишу «Записки книгопродавца», - бормотал он». Этим «запискам», так же как и «полной библиографии», не суждено было появиться.

В октябре 1856 года произошло самое страшное, чего боялся Смирдин, - он был объявлен несостоятельным должником и после этого впал в меланхолию. Жил в нищете. 16(28) сентября 1857 года знаменитого русского издателя не стало. Его похоронили на Волновом кладбище в приделе кладбищенской церкви. Мало кто из бывших знакомых присутствовал на похоронах. Выступивший на погребении актер и драматург П. И. Григорьев завершил свою речь стихами:

Мы славный памятник по Смирдине имеем,

Хоть был он книжником, но не был фарисеем.

И это правда, обманщиком, лжецом и лицемером Смирдин никогда не был. Его любовь к книге – пример чистого и честного служения ей.

Незадолго до своей кончины Смирдин потерял жену. После него осталось семеро нуждавшихся в поддержке детей, три сына и четыре дочери. Один из сыновей, Александр, еще при жизни отца пытался помогать ему и даже начать свое издательское дело. Но оно просуществовало совсем недолго, а сам А. А. Смирдин умер в начале 60-х годов совсем молодым.

Год кончины А. Ф. Смирдина одновременно был и годом пятидесятилетия его деятельности. Петербургские издатели и литераторы намеревались ознаменовать юбилей старейшего русского книжника специальным сборником. Шесть томов его вышли в 1858-1859 годах, однако были уже посвящены не самому юбиляру, а памяти о нем. Они имели длинное название: «Сборник литературных статей, посвященных русскими писателями памяти покойного книгопродавца – издателя Александра Филипповича Смирдина. Издание петербургских книгопродавцев на пользу семейства А. Ф. Смирдина и на сооружение ему памятника». Первый том «Сборника...» открывался портретом Смирдина и предисловием, в котором говорилось, что имя его «не должно умереть на страницах истории русской литературы». А заканчивалось оно словами: «Вечная намять Александру Филипповичу Смирдину». Своим участием в «Сборнике...» память издателя почтили: Н. В. Берг, Ф. Н. Глинка, Г. П. Данилевский, М. П. Погодин, Е. П. Ростопчина, П. И. Григорьев, Н. В. Кукольник, А. Фет, А. Н. Плещеев, А. Н. Майков, В. Г. Бенедиктов и др. В нем помещены также произведения М. Ю. Лермонтова, À. В. Кольцова, А. Е. Измайлова, которых уже не было в живых.

Предполагали что-то дать для «Сборника...» И. С. Тургенев, И. И. Лажечников, Д. В. Григорович, И. И. Панаев. В организации и финансировании шеститомного памятного сборника участвовало 14 петербургских книгопродавцев, в том числе С. Базунов, М. Вольф, И. Глазунов, П. Крашенинников, Н. Овсянников. Какими были доходы от «Сборника...» и в какой мере они облегчили жизнь детей Смирдина, мы не знаем. Известно лишь о том, что некоторые из них в 60-е годы жестоко бедствовали.

Закончим наш рассказ о выдающемся русском книжнике примечательными словами неизвестного автора в журнале «Библиотека для чтения»: «Смирдин первый оживил у нас литературу благородной оценкой труда, первый не захотел пользоваться обыкновенною беспечностью таланта и первый стал вознаграждать прибылью, получаемой от издания его творений. Все это необыкновенное движение в нашей литературе в течение последних пятнадцати лет было следствием его деятельности, его благородного образа мыслей, его усердия к умственной славе России и того неограниченного доверия, которое умел он своей честностью внушить к себе всему пишущему и читающему классу. Пушкин прекрасно называл его «Libraire gentilhomme».

Фото - Галины Бусаровой