«Дорогостоящая оргия» Фицджеральда. Часть 2


В двадцатые годы талант этот развивался непринужденно и засверкал всеми своими гранями, но, когда болезненно переменилась вся общественная ситуация, «двойное видение» стало изменять Фицджеральду, пережившему кризис, так им до конца и не преодоленный. Этот кризис чаще всего связывают с драматически складывавшимися обстоятельствами его личной жизни: психическим заболеванием жены, долгами, необходимостью писать наспех, бесконечно угнетавшей его работой ради денег в Голливуде и т. п. Пережитая писателем личная драма действительно сказалась на всем им написанном в последние годы, и тем не менее к ней дело не сводится. Причины были и глубже, и сложнее.

Главной из них, видимо, была вера, зародившаяся еще на заре творчества, что, «пройдет всего год-другой, и старики уйдут, наконец, с дороги, предоставив вершить судьбы мира тем, кто видел вещи как они есть». В этой пронесенной через все испытания вере была и сила Фицджеральда, и его неискоренимая наивность. Сила – потому что не так уж много найдется писателей, сумевших до такой степени остаться самими собой, как бы ни менялись социальные обстоятельства и преобладающие идейные веяния. Свою «незатухающую ненависть» к сытому самодовольству нуворишей, к аморализму тех, кто оккупировал верхние ступени американской социальной иерархии, ко всякой жестокости и ко всем формам гнета над свободной человеческой личностью Фицджеральд сохранил от начала и до самого конца писательского пути. Но столь же прочно сохранялась у него и чрезмерная приверженность к мотивам, коллизиям, героям и всей духовной настроенности того периода, когда его поколение жило великими, хотя и беспочвенными ожиданиями.

Меж тем время менялось круто: биржевой крах, миллионы безработных, фашизм в Европе и опасность фашизации в самой Америке, мощное движение социального протеста, в которое вовлекались миллионы людей. Движение истории поколебало фундамент художественного мира Фицджеральда. Многое пришлось пересматривать, а это давалось трудно.

Фицджеральд не изменил себе, но в том, что он писал на протяжении 30-х годов, зазвучали новые ноты – их просто не умели или не хотели расслышать. Теперь типичные его герои все чаще задумывались о том, не химерой ли был тот карнавал, которому они отдавались самозабвенно. Не получилось ли так, что в своем увлечении миражами они не заметили в жизни чего-то главного или еще хуже – пошли на компромиссы во имя наслаждения, обернувшегося опустошенностью, когда выручить способна только энергия сопротивления жестокостям жизни. Но выручит ли она? Не слишком ли много растрачено?

Так и Дик Дайвер, герой романа «Ночь нежна», будет стремиться – и не сумеет – сохранить твердость духа и нравственного чувства среди окружающей его магии непрерывного веселья, в мире открыто провозглашенной праздности и жалких суррогатов культуры. За историей Дика просматриваются пути всего поколения. У Фицджеральда были причины избегать заостренного драматизма повествования. «Я сознательно от этого воздерживался, - пишет он своему редактору, - материал, настолько хватающий за душу, до того заряженный изнутри, что… этот роман не может не стать близким всем моим сверстникам, которые его прочтут».

В «Великом Гэтсби» Фицджеральда увлекала противоречивость идеи, воплотившейся в главном персонаже и в конце концов его погубившей. «Ночь нежна» - это драма конкретной человеческой личности, чей опыт отождествляется с судьбами «печальных молодых людей» из ранних рассказов Фицджеральда. В «Гэтсби» события разворачивались стремительно, а здесь основное действие охватывает целых пять лет, заканчиваясь в канун кризиса 1929 года. Гэтсби обрисован «расплывчато», и это художественная необходимость. О Дике Дайвере нам известно все. Он выходец из Буффало, сын священника и внук губернатора Северной Каролины, он учился на стипендию штата и был послан в Европу. Он верит в «волю, настойчивость и прежде всего в здравый смысл»; эта вера помогла ему стать на ноги. Словом, он коренной американец, в котором живут «иллюзии вечной силы, и вечного здоровья, и преобладания в человеке доброго начала, - иллюзии целого народа»,

Розмэри Хойт сразу же узнает в Дике близкий ей по своим чертам американский характер: «Вы совсем другой, вы красивый и замечательный». По-детски наивно – пока еще Розмэри остается «воплощенной инфантильностью Америки» не только на экране – и по-детски чутко она улавливает в Дике, быть может, самое существенное. Дик – «другой», и по сравнению с мужчинами, которых она знала, и на фоне окружающих его Маккиско, Барбана, Кампиона, разными способами старающихся побольше урвать для себя от жизни. «Другой» - даже если сопоставить его с Эйбом Нортом, человеком талантливым, но уже сломленным бездуховностью эпохи, ее глухотой ко всему серьезному и не укладывающемуся в искусственный «беззаботный» стиль жизни.

Часто пишут, что семейная драма Дика и Николь не согласуется с историей любви героя к Розмэри, а оттого «Ночь нежна» - это как бы два романа под одним переплетом. Действительно, писателю не удалось добиться органического слияния двух основных сюжетных линий; та из них, что связана с Розмэри, слишком надолго исчезает из повествования, слишком неожиданно обрывается. Но и прочерченная пунктиром она необходима, чтобы «внутренние противоречия идеалиста», как формулировал Фицджеральд основную тему книги, раскрылись на истинной глубине, придав законченность мотиву, столь важному для романа, - мотиву «компромиссов, которые навязывают герою обстоятельства».

«Идеализм» Дайвера, его пошатнувшееся, но до конца не исчезнувшее доверие к американским иллюзиям и мифам в отношениях с Розмэри выявляются всего естественнее, потому что здесь они проверены реальным опытом. Для Дика эта вчерашняя школьница, сделавшаяся звездой, - символ неосуществившейся Америки «мечты». Америки «прекрасного утра», Америки, которая открылась Каррауэю, когда в финальном эпизоде «Великого Гэтсби» он бродил по затихшему поместью своего соседа. Здесь, в этих отношениях Дик до какого-то предела и вправду «другой». Это еще один американский «мечтатель», очень похожий на Гэтсби, всматривающегося в «зеленый огонек». Это романтик, обитающий в необыкновенном мире, где людей связывает только любовь, а «другие человеческие связи не имеют значения».

И, наверное, лишь необъяснимый выверт судьбы направил его путь не в этот мир, а в патологический мир Уорренов, мир американской элиты, которая просто-напросто купила Дика и упрятала его знания, его энергию в свои сейфы.

Встретив Николь, он испытывал ту же жажду «быть любимым», но то было совсем другое чувство. Была любовь, нежная и поэтичная, но рядом с нею – страх за свое будущее, которое тоже пришлось продать Уоррену, изуродовавшему жизнь собственной дочери. Были обрывки танцевальной мелодии, гроза над горным озером, мокрый виноградник, а на следующий день – записка от Бэби Уоррен, означавшая предложение сделки. И с годами сама нежность, которую для него воплощала Николь, все больше становилась для Дика нежностью ночи, когда в мягком, обольстительном сумраке скапливаются пары разложения.

Не потому ли ему почудился «вздох зефиров», когда появилась Розмэри? Смертельно устав от своих тщетных попыток «научить богачей азбуке человеческой порядочности», Дик смертельно устал и от карнавалов, завершающихся выстрелами на перроне или в гостиничном коридоре, - развязками невидимых трагедий, устал от полетов «с деньгами вместо крыльев», устал только разрушать, ничего не создавая. И в Розмэри, так легко, естественно, победоносно шагающей по жизни, ему видится запоздалый, редкостный пример уверенности, свойственной другому поколению – тому, которое не успело узнать ни миражей «века джаза», ни его разочарований. «Природный идеалист», он воспринимает Розмэри глазами романтика, изверившегося в своем окружении, но не в самой «мечте». Дик смотрит на нее так, словно улыбка Розмэри, сияющая с экрана, - это и есть ее истинная человеческая суть. Так, как она желала бы, чтобы на нее смотрели.

Вот здесь его драма и получает свое конечное завершение. Перед нами человек, не только вынужденный к компромиссам, но как бы предрасположенный к ним своими особенностями «природного идеалиста», который упорно не хочет осознать вещи в их настоящем виде, выработав стойкую духовную позицию.

У Дика Дайвера эта позиция подменена усвоенными смолоду и глубоко впитавшимися верованиями «века джаза» с его пристрастием к красивой сказке, иллюзии, раскованности, праздности. Но иллюзия, приходя в непосредственный контакт с реальностью, рассеивается.

Та беззащитная «мечтательность», открытость, доверчивость, которую Дик хранит и после тяжелых потрясений, ожидавших его в результате женитьбы на Николь, для Розмэри – только начальная и недолгая стадия; она «работала в мире иллюзий, но не жила в нем». Она тоже старается купить Дика, маня его, «красивого и замечательного», бестревожностью, голливудской сказочностью жизни, которую он мог бы с нею испытать, этими прогулками на роскошной яхте вдоль усеянного роскошными виллами берега, словно бы жизнь и вправду была лишь долгой морской прогулкой в обществе счастливых и свободных людей.

Впрочем, даже Дику понятна мнимость такого счастья и такой свободы, обманчивость «мечты», всколыхнувшейся в нем после встречи с Розмэри. Выясняется, что никакой прихоти судьбы не было в том, что его лучшие годы оказались растраченными попусту, в наслаждении нежностью ночи, которое он обрел, запродавшись Уорренам и разделяя их извращенную жизнь. Был выбор, быть может, и не до конца осознанный, но логичный для человека, лишенного определенной позиции. «При каждом из столь тесных соприкосновений с чужой личностью эта чужая личность впитывалась в его собственную», и только через чужие личности, усвоив их мысли и взгляды, Дик способен «обретать полноту существования». В конечном счете его катастрофа предопределена не внешними обстоятельствами, а прежде всего собственной нравственной податливостью. Тем, что у него нет своего «я», потому что оно потерялось в грезах о «прекрасном утре» и в компромиссах с миром Уорренов, с постылыми ему настроениями «века джаза», с собственной бездеятельностью, как она ни тягостна герою, с «мечтой», сколь она ни беспочвенна.

Фицджеральд написал книгу о том, как распадается индивидуальность, избрав дорогу компромиссов, - книгу об одном из самых болезненных явлений современного буржуазного общества. Оттого «Ночь нежна» и по сей день сохраняет всю актуальность своей проблематики. Современники находили, что это творческая неудача, убедив в том и самого автора. Для нас «Ночь нежна» почти классика. Но такая, которая непрерывно наполняется содержанием самым что ни на есть злободневным.

Фицджеральд был среди тех американских писателей, которые первыми заговорили о том, что «мечта» разбилась о реальную действительность и что сама жизнь все чаще подтверждает ее несовместимость с идеалом нравственно полноценной, свободной личности. Это была его главная тема, глубоко трагичная, потому что крушение такого рода иллюзий было невымышленной драмой для миллионов людей, живших верой в «мечту». Книги Фицджеральда стали достоверным свидетельством этого горького опыта его рядовых современников, открывших для себя истину ценою личных крушений. И здесь Фицджеральд поразительно созвучен сегодняшним идейным устремлениям, сегодняшним этическим исканиям американской культуры.

Свое время, когда учащенно бился пульс истории, Фицджеральд выразил в его конфликтности, динамике, драматизме, через собственные заблуждения прорываясь к исторической правде, как старались прорваться к ней многие его современники, пережившие в те годы между двумя войнами духовный перелом, изведавшие мучительность и неизбежность расставания с самообманами.

Фицджеральд понимал, что трагедия, подстерегающая его персонажей, неотвратима. Но он понимал и другое: подземные толчки истории, насыщенной острейшими антагонизмами, разрушают все и всяческие иллюзии для того, чтобы расчистить площадку, на которой, быть может, человеку суждено строить свою жизнь наново, в согласии с нравственной правдой и гуманным идеалом. Он различал эти толчки обостренным слухом художника, и они отозвались в его книгах, придав им непреходящую значимость в истории гуманистической художественной культуры ХХ столетия.

А. Зверев

Фото - Галины Бусаровой