А. К. Толстой. Моя натура возмущается при одной мысли,

что её хотят вытолкнуть на другую дорогу


Пятидесятые годы в жизни А. К. Толстого – пожалуй, самая богатая внешними событиями пора. Он участвовал в Крымской войне. С началом военных действий он на свои средства вооружил сорок человек, решив организовать партизанский отряд на случай возможной высадки английского десанта на балтийском побережье. Затем, когда выяснилось, что англичане не высадятся, он ведёт переговоры с правительством о предоставлении ему морской яхты для ведения каперской войны против англичан в Балтийском море. Когда же и это предприятие осуществить не удалось, Толстой поступил добровольцем в новообразованный стрелковый полк императорской фамилии и в чине майора отправился к театру боевых действий в Крым. Неудача, однако, подстерегала его там: в лагере под Одессой он заболел тифом.

После окончания войны перед Толстым открылась блестящая служебная карьера. В день коронации Александра II, товарища его детских игр (мать Толстого была близка ко двору, и сыну её дозволялось играть с цесаревичем), Толстой был произведён в подполковника с придворным званием флигель-адъютанта и назначен делопроизводителем «Секретного комитета о раскольниках).

Служба, однако, не привлекала поэта; он тяготился ею, постоянно ощущая, что она мешает его подлинному призванию. «Что касается до серьёзной цели, которую я себе поставил, - писал он жене, - я никогда не потеряю её из вида, и мысль о ней может одна меня помирить с временным моим положением, в котором всё противоречит моей натуре… Моя натура возмущается при одной мысли, что её хотят вытолкнуть на другую дорогу». Прослужив ещё пять лет, Толстой написал царю прошение об отставке, которая и была дана ему в 1861 году. «Государь, - обращался он к Александру II, - служба, какова бы она ни была, глубоко противна моей натуре; знаю, что каждый должен в меру своих сил приносить пользу отечеству, но есть разные способы приносить пользу. Путь, указанный мне провидением, - моё литературное дарование, и всякий иной путь для меня невозможен. Из меня всегда будет плохой военный и плохой чиновник, но, как мне кажется, я, не впадая в самомнение, могу сказать, что я хороший писатель».

Такая самооценка не была преувеличением. В 50-е годы Толстой окончательно сложился как писатель, приобрёл твёрдую литературную репутацию и достаточно устойчивое признание.

Наиболее значительные произведения Толстого этого периода – поэма «Иоанн Дамаскин» (1858) и роман «Князь Серебряный», начатый ещё в конце 40-х годов и оконченный в 1862 году.

Поэма «Иоанн Дамаскин» - одно из лучших произведений Толстого – примечательна, кроме всего прочего, в том отношении, что ещё на пути к печатному станку вызвала весьма горячую полемику между шефом жандармов, начальником III Отделения В. А. Долгоруковым и министром народного просвещения Е. П. Ковалевским. Шеф жандармов, усмотрев в поэме чуть ли не революционный смысл, решительно настаивал на её запрещении; министр же просвещения, естественно, будучи человеком более широких взглядов, ничего предосудительного в поэме не находил и в конце концов добился разрешения её к печати.

Самое любопытное заключалось, однако, в том, что в оценке поэмы были по-своему и правы и не правы обе спорящие стороны.

Нет, ничего революционного, «подрывающего устои», в поэме, разумеется, не было; образ Иоанна Дамаскина в общем-то не противоречит «Житию» этого «воина церкви», положенному в основу поэмы. Однако ревнивое око жандарма не могло не заметить, что святому Иоанну в поэме Толстого недостаёт «святости», что художник, поэт если и не побеждает в нём подвижника-христианина, то по крайней мере стоит наравне с ним, что, наконец, именем Иоанна освящаются слова:

Над вольной мыслью богу неугодны

Насилие и гнёт.

Она, в душе рождённая свободно,

В оковах не умрёт!

Святой Иоанн, нарушающий догматический обет не только ради утешения страждущего собрата, но и ради своего призвания певца и получающий благословение самой богоматери, - это звучало по меньшей мере дерзко.

Роман «Князь Серебряный» продолжает тему, издавна наметившуюся в творчестве Толстого, - тему Ивана Грозного. В кратком авторском предисловии Толстой отмечал, что роман «имеет целию не столько описание каких-либо событий, сколько изображение общего характера целой эпохи и воспроизведение понятий, верований, нравов и степени образованности русского общества во вторую половину XVI столетия». Это была эстетическая платформа, несомненно, более широкая, чем та, что отличала его романтические баллады; по своим художественным намерениям Толстой явно склонялся в сторону реализма. Вполне в духе реализма он сформулировал и свою идейную задачу. В том же предисловии он пишет, что при чтении источников книга не раз выпадала у него из рук и он «бросал перо в негодовании, не столько от мысли, что мог существовать Иоанн IV, сколько от то, что могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования».

Реалистического романа, однако, у Толстого не получилось. Больше того, несмотря на безукоризненное знание предмета, несмотря на богатство и яркость исторической живописи, наконец, несмотря на отдельные мастерски написанные сцены (битва с татарами, царский пир в Александровской слободе, поединок Морозова с Вяземским), роман в целом оказался в художественном отношении намного ниже «Упыря».

Дело в том, что Толстой по самому складу своего таланта был романтиком, и «Упырь», написанный в строго романтическом ключе, отличался глубоким единством содержания и формы (ведь в искусстве, как, скажем, и в математике, важны не столько сами условия задачи, сколько то, чтобы условия эти соблюдались). В романе же «Князь Серебряный», поставив перед собой реалистическую задачу, Толстой в решении её как был, так и остался чистейшей воды романтиком. Все герои у него оказались разделёнными на злых и добрых, злодеев и ангелов, отчего и конфликты между ними получили явно мелодраматический, а то и просто лубочный характер. Оперно-картинные мизансцены, стилизованные под старинную песню или под ярмарочное красноречие, монологи и диалоги, старомодный риторизм авторских лирических отступлений – всё это уводило читателя во времена исторической беллетристики Загоскина и Лажечникова. И это в эпоху, когда в русской литературе существовали уже и «Капитанская дочка», и «Арап Петра Великого», и «Записки охотника», и «Отцы и дети», и «Военные рассказы» Л. Толстого!

«Князь Серебряный» вышел в свет в конце 1862 года, а через полгода в «Современнике» появилась убийственная рецензия-пародия М. Е. Салтыкова-Щедрина, в которой великий сатирик, пародируя стиль некоего «отставного учителя российской словесности» (достойного, по его мнению, читателя толстовского романа), между прочим, писал: «Я помолодел; читаю и не верю глазам. Любезный граф! волшебную вашу кисть вы окунули в живую воду фантазии и заставили меня, старика, присутствовать при «делах давно минувших дней», исполать вам! Но ещё больше вам исполать за то, что вы воскресили для меня мою юность, напомнили мне появление «Юрия Милославского», «Рославлева», напомнили первые попытки робкого ещё тогда Ложечникова… Да, вы воскресили для меня доброе, старое время, которое я считал давно погибшим!»

Не более высоким было мнение о романе и у многих других русских писателей. И это понятно: в эпоху становления русского реализма, в эпоху его первых блистательных побед роман Толстого и должен был восприниматься не иначе как глубокий анахронизм. Современный читатель, разумеется, также не преувеличит его идейно-художественных достоинств. Но несомненный интерес будут представлять для него картины древнемосковского быта, живописно воссозданные Толстым, богатая «археологическая» оркестровка повествования, занимательность сюжета.

Завершая «Князя Серебряного», Толстой, по-видимому, и сам отдавал себе отчёт в том, что эпоха Грозного осталась в нём не раскрытой ни со стороны её внутренней драматургии, ни – в особенности – со стороны тех существеннейших историко-политических следствий, которые она породила в дальнейшем развитии Руси, - ведь известно, что так называемое Смутное время было именно одним из таких следствий.

В 1863 году Толстой начинает писать историческую трагедию «Смерть Иоанна Грозного». Трактовка образа Грозного в трагедии в общем-то осталась тою же самою, что и в романе. Однако масштаб образа стал совсем иным. Если в романе царь Иван был показан лишь во взаимоотношениях с боярами, то здесь, в трагедии, он изображается как виновник великих государственных потрясений, приведших Русь на грань национальной катастрофы. Зловеще-трагически звучат его ответы схимнику: все, кто мог бы сейчас защитить Русь от её бесчисленных врагов, оказывается, умерщвлены неистово мнительным царём. Ещё более зловеще звучит знаменитый царёв «синодик», в котором записаны десятки тысяч казнённых по царскому слову людей. И поистине страшен монолог царя, в котором он открыто ставит будущее Руси в зависимость от своих безумных прихотей. Предчувствуя близкую смерть, он спешит спасти душу раскаянием, и цена этому раскаянию – честь и будущее русской земли:

Захарьин:

Царь-государь! Когда б и в самом деле

Ты сам погиб – зачем же хочешь ты

И Русь ещё губить с собой?

Мстиславский:

Зачем

Унизить хочешь нашу честь?

Иоанн (гордо):

Когда,

Мои грехи пред смертью искупая,

Я унижаюсь – я, владыко ваш, -

Тогда не вам о вашей чести думать!

Ни слова боле! – Шуйский! ты к рассвету

Мне грамоту к Батуру изготовишь,

А Пушкину с товарищи велишь,

Чтобы, чем свет, они сбирались ехать;

Чтобы они в своих переговорах

Вели себя смиренно, кротко, тихо,

Чтобы сносили брань и оскорбленья

Безропотно – чтоб всё сносили – всё!

В той поспешности, с какою Грозный стремится заключить во что бы то ни стало мир со Стефаном Баторием, присутствует, правда, и ещё один мотив, чисто политический: царь боится, что от Фёдора, который вступит на престол после его смерти, дерзкий Баторий потребует ещё больших уступок:

Нельзя!

Нельзя мне ждать! Кровавая звезда

Меня зовёт! От Фёдора же боле

Ещё Батур потребует! Нельзя!

Однако в психологической характеристике Грозного мотив этот отступает всё же на второй план, главным же остаётся исступлённое самоунижение в надежде заслужить вышнее прощение:

Под страшной смертной казнью,

Послов немедля снарядить! Велеть им,

Чтоб всё сносили – всё терпели – всё –

Хотя б побои!

(бояре удаляются)

Боже всемогущий!

Ты своего помазанника видишь –

Достаточно ль унижен он теперь!

Но вот недуг отступает, и от царского смирения не остаётся и следа. Перед нами прежний Иоанн. С его надменным деспотизмом и подозрительностью. С его державным самодурством и убеждённостью в абсолютной неподсудности кому и чему бы то ни было своих дел и желаний. Забыты государственные дела. Забыты беды, идущие со всех сторон на Русь. Царь весел. Он весь поглощён выбором подарков для Гастингской княжны, восьмой своей невесты, и мстительным предвкушением казни волхвов, дерзнувших предсказать ему смерть в кириллин день. Но – «кириллин день ещё не миновал!» И эта угроза, с жестоким и точным расчётом возвещённая ему Годуновым, сражает Грозного. Заключительная сцена исполнена напряжённого драматизма и мрачной символики: в момент смерти царя в палату врываются непрошеные скоморохи и поют над царским телом весёлую плясовую песню:

Ой, жги, жги, жги!

Тащи козла за рога!

Среди общего смятения, среди полной растерянности, которая охватила бояр, полвека дрожавших при одном имени грозного царя, лишь один Годунов сохраняет присутствие духа. Он давно шёл к этой ситуации, предвидел её и всё точно рассчитал. Умный политик и опытнейший царедворец, родственник нового царя (царь Фёдор женат на сестре Годунова) и ближайший его советчик, завещанный тому самим Грозным, Годунов уверенно берёт бразды правления в свои руки. Решения его быстры и точны, действия энергичны и круты. Разом покончив со всеми своими противниками, явными и потенциальными, он решительно расчищает себе поле деятельности, и деятельность эта, как уже сейчас видно, будет далеко не мирной.

Злое семя

Посеял ты, боярин Годунов!

Не доброй жатвы от него я чаю!

О царь Иван! Прости тебя господь!

Прости нас всех! вот самовластья кара!

Вот распаденья нашего исход! –

говорит боярин Захарьин, и слова эти звучат и как эпилог свершившейся трагедии, и одновременно как эпиграф к трагедии новой. Царствование Ивана IV закончилось, но эпоха Грозного продолжается.

«Знаете новость? – писал в 1865 году Толстой К. Павловой, переводившей его драмы на немецкий язык. – Вы ведь думаете, что перевели трагедию в 5 действиях под названием «Смерть Иоанна»? Ничуть не бывало! Вы перевели только пролог к большой драматической поэме, которая будет называться «Борис Годунов». Прошу прощения у Пушкина, но ничего не могу поделать. «Царь Фёдор», которого я в настоящее время пишу, средняя часть этой поэмы; конец будет называться «Дмитрий Самозванец».

Хотя и «Смерть Иоанна Грозного», и «Царь Борис» несомненно обладают достаточной сюжетно-тематической самостоятельностью, всё же по отношению к трагедии «Царь Фёдор Иоаннович» они и в самом деле представляют собой своего рода пролог и эпилог; центральной же фигурой всей трилогии, организующей всё драматическое действие, является фигура Бориса Годунова. В первой трагедии, почти на всём её протяжении, Годунов пребывает в относительной тени. Честолюбивые замыслы его, правда, начинают вполне отчётливо обозначаться уже и здесь (разговор с волхвами), но Грозный в его сознании – фигура слишком великая, чтобы замыслы эти могли стать чем-то большим, нежели робкие мечтания, в которых Годунову страшно признаться даже себе самому. Всё, на что может он надеяться при царствующем Грозном, это возможность заслужить особую царскую милость, отличиться перед другими и лишь в этой самой мере иметь возможность влиять на ход государственных дел.

Со смертью Грозного и воцарением Фёдора положение резко изменяется. Наступает время Бориса Годунова.

Дело, конечно, не только в том, что Годунов становится фактическим царём. Дело в другом: в том, что именно теперь создаётся такая ситуация, в которой многогранная и сильная натура Годунова получает возможность проявиться со всею своей глубиной и размахом. Всё теперь зависит от его ума и таланта политика, а здесь он не знает себе равных. Один за другим оказываются поверженными в прах его противники -рыцарственно-благородный князь Иван Петрович Шуйский с братьями, хитрые, но неумные Нагие и, наконец, царевич Дмитрий, убитый в Угличе. Между Борисом и троном остаётся лишь один жалкий и беспомощный царь Фёдор Иоаннович…

Но перипетии политической борьбы Годунова – это лишь внешняя событийная канва трагедии, и драматическая глубина повествования определяется не ею. Важнее другое – нравственно-философский масштаб поступков Бориса, и здесь совершенно исключительное значение приобретает образ царя Фёдора. Именно его характер, противоречия которого столь искусно используются Годуновым, и именно его судьба наиболее ярко раскрывают бесчеловечную сущность поступков Годунова. Беззащитно-добрый и поэтому беспомощный, он постоянно вынуждает уступать сильной и злой воле Бориса; любя всех и вся, он принуждён давать свершиться злым деяниям, и нравственная его трагедия – красноречивейший приговор Годунову. Лишь однажды он находит в себе силы восстать против Бориса – в момент, когда тот требует от него казни Ивана Петровича Шуйского:

Да, шурин, да! Я в этом на себя

Возьму ответ! Вот видишь ли, я знаю,

Что не умею править государством.

Какой я царь? Меня, во всех делах,

И с толку сбить и обмануть нетрудно.

В одном лишь только я не обманусь:

Когда меж тем, что бело иль черно,

Избрать я должен – я не обманусь.

Но этот «бунт» стоит ему дорого: быстро поняв свою оплошность, Борис удваивает усилия и ставит царя перед такими обстоятельствами, после которых тот уже не поднимется – умерщвлены в темнице Шуйские, гибнет от рук Битяговского царевич Дмитрий, и русское государство – вновь у гибельной черты…

В заключительной части трилогии – трагедии «Царь Борис» - волны драматизма надолго затихают, и действие идёт в торжественно-размеренном ритме эпилога. Борис Годунов на троне. Русь процветает. Со всех концов земли в Москву идут послы, чтобы искать дружбы с великим русским царём. Борис Годунов мудр и великодушен, исполнен широких и царственных замыслов. Он пожинает плоды всей своей прошлой многотрудной жизни и вполне уверен, что имеет на это право.

Впрочем, одно-единственное сомнение, скорее даже тень сомнения, его всё же тревожит – убийство царевича, которое все эти годы камнем лежало на его душе. Нет, он далёк от раскаяния. Больше того: он не только оправдывает себя в этом давнем преступлении, но и выработал на этот счёт целую философию, стройную и, страшно сказать, почти неотразимо убедительную. Но уже сама её логическая безукоризненность, в особенности же та пылкая страстность, с какою он стремится обосновать её перед Ириной, говорят о другом – о том, что какого-то одного, самого последнего довода ему всё же не хватает. Довод этот – не из области рассудка, и не рассудком ищет его Борис. Довод нужен его совести, хотя Борис боится себе в этом признаться, и только праведница Ирина, носительница высшего нравственного начала в трагедии, способна привести этот последний довод. Но как раз в этом-то и не может Ирина помочь брату. Рассудком она понимает Бориса, чутким и добрым сердцем сострадает ему, но оправдать не может:

Будь окружён любовью и почётом!

Будь праведен в неправости своей –

Но не моги простить себя! Не лги

Перед собой! Пусть будет жизнь

Запятнана твоя – но дух бессмертный

Пусть будет чист – не провинись пред ним!

Борис не получил этой последней недостающей ему нравственной опоры. И именно этот момент знаменует начало его стремительного и неотвратимого жизненного крушения: первые же известия о Самозванце обретают в его глазах зловеще-фатальный, мистический смысл и лишают его способности к сопротивлению. Трагедия Годунова переводится, таким образом, исключительно в план нравственно-психологический, и в этом коренное отличие толстовской трактовки от той, какую дал Пушкин в своём «Борисе Годунове»; историческая закономерность у Толстого явно отступает перед абсолютной нравственной справедливостью. Знаменитому пушкинскому «народ безмолвствует» здесь противопоставлена морально-историософская сентенция:

Господь карает ложь –

От зла лишь зло родится – всё едино:

Себе ль мы им служить хотим иль царству –

Оно ни нам, ни царству впрок нейдёт!

При жизни Толстого в театре была поставлена лишь первая часть трилогии, но и та, вызвав неудовольствие в высоких сферах, довольно скоро была запрещена (сначала в провинции, а затем и в столицах). Трагедия же «Царь Фёдор Иоаннович», как в своё время и поэма «Иоанн Дамаскин», вызвала настоящий скандал в цензурном ведомстве и была решительно запрещена к постановке министром внутренних дел. Его резолюция гласила: «Нахожу трагедию гр. Толстого «Фёдор Иоаннович» в настоящем её виде совершенно невозможною для сцены. Личность царя изображена так, что некоторые места пиесы неминуемо породят в публике самый неприличный хохот». Не увидела также света рампы и трагедия «Царь Борис». Хотя цензура её в конце концов разрешила, дирекция императорских театров, видимо кое-чему наученная историей прохождения двух прежних толстовских трагедий, не приняла «Царя Бориса» к постановке.

Последние годы жизни Толстой почти безвыездно проводит в Красном Роге. Лучшие его произведения этой поры – исторические баллады. Впрочем, «исторические» - это, пожалуй, лишь приблизительное обозначение, поскольку собственно история интересует теперь Толстого совсем не в прежнем смысле. Поздние баллады Толстого – это скорее красивые фантазии, вольные импровизации на исторические темы. Нарядная декоративность, наивная поэтичность, блеск и прелесть того, что можно назвать «музыкой истории» - всё это в полной мере проявилось в таких его балладах, как «Илья Муромец», «Песня о Гаральде и Ярославне», «Боривой», «Канут», «Три побоища», и всем этим прежде всего и будет помниться Толстой-поэт.

Умер Толстой 28 сентября 1875 года.

Л. Емельянов 

На фотографии представлен портрет А.К. Толстого работы И. Репина