Александр Решетов. Слово о Сергее Есенине


        Запомнившийся с первых своих стихотворений, в короткий срок прошедший огромный творческий путь, в труднейшие времена любовно сбереженный друзьями истинной поэзии, читателями, народом, самый читаемый в наши дни, замечательный поэт имеет все основания, все права на серьезное, всестороннее внимание науки. Добросовестное изучение его жизни, чрезвычайно сложной эпохи, когда создавались его произведения, его необыкновенно притягательного и богатого наследия несомненно будет способствовать и новым успехам самой литературоведческой науки. Я убежден в этом потому, что знаю, будучи участником поэтического движения трех с половиной десятилетий, как плодотворно воздействие поэзии Есенина, так или иначе сказавшееся на творчестве многих настоящих поэтов нашего времени.

Нетрудно представить, каким спасительным было воздействие поэтического наследия Есенина на нашу работу в силу его глубокой человечности в годы грубого рапповского социологизма.

Интересным и ценным явилось бы специальное исследование о влиянии Есенина на творчество не только наших, но и зарубежных поэтов, поскольку, русская по всем своим существенным качествам, его поэзия уже давно стала ярким явлением в мировой поэтической культуре. Нам хорошо известна плодотворность этого воздействия на работу поэтов наших национальных республик. Я слышал, как армянские товарищи своего лирического Чаренца любовно называют «армянским Есениным».

К сожалению, мы слабее знаем, как и в чем она сказалась на творчестве поэтов Европы, Азии, Африки. Однако еще в 1956 году и в Риме, и в Париже я имел возможность убедиться, что и там наиболее читаемым русским лириком является Есенин. Известно, что в годы войны с фашизмом итальянские партизаны как гимн, вдохновлявший на борьбу за человечность и человечество, пели известное и очень гуманное стихотворение «Песнь о собаке». Меня в свое время взволновала газетная заметка об одной беседе журналистов с Патрисом Лумумбой: сын далекого народа, рассказывая о себе, своим любимым поэтом назвал Сергея Есенина.

Стихи Есенина переведены почти на все языки мира. И переводчики, как правило, верны есенинским подлинникам. Это является немаловажным подтверждением того, что для своих чувств и дум Есенин с гениальным чутьем находил незаменимые и единственно возможные образные формы поэтического воплощения. Но оставим на долю ученых точное и детальное раскрытие тайн того мастерства, с каким были созданы внешне простые, ясные по содержанию и в то же время столь властные по заключенной в них силе стихов.

Обращаясь к нашей поэтической среде, хочу задержать внимание на вопросе о подражательности, хочу подчеркнуть, как опасно поощрять создание каких бы то ни было подделок, внешне похожих на образец. Особенно молодым поэтам нельзя забывать об участи подражателей. Стихотворцам, пишущим в чужой манере, с чужого голоса, примазывающимся к чужой судьбе, еще никогда не было дано оставить след в поэзии, достойный памяти и внимания. Тут уместно вспомнить забытые ныне факты, имевшие отношение к судьбе Есенина.

После его преждевременной смерти потоком пошли стихи о нем, всевозможные обращения и посвящения. В лишенных признаков самобытности стихах подражателей, в панибратских обращениях и излияниях нетребовательных стихотворцев, как и в спекулятивных воспоминаниях иных приятелей, склонялось имя поэта, опрощались его поэтические образы, интонации, приемы, опрощалась и опошлялась его вдохновенная жизнь. И поскольку борьба вокруг такого рода поэтов, как Есенин, не прекращается после их смерти, как не перестает формироваться и определяться судьба их творчества, подражатели, всякого рода наивные приверженцы и «доброжелатели» отяжеляли долю поэта, наследию которого предстояли еще суровые испытания, давая пищу для врагов и хулителей Есенина, окружая его творческую личность мелкотравчатыми измышлениями.

Владимир Маяковский, как никто другой из современников разгадав всю опасность такого «доброжелательства» для дальнейшей судьбы поэзии Есенина, встал поперек потока сознательной и бессознательной клеветы и мещанской сентиментальности.

Так появилось стихотворение «Сергею Есенину». В нем по большому счету большой поэзии говорится о Есенине как о неповторимом ее представителе, как о поэте, чей песенный дар органически связан с судьбой народа: «У народа, // у языкотворца, // Умер // звонкий // забулдыга подмастерье.»

Правда, я помню, как недоброжелатели Есенина хватались за слова «забулдыга подмастерье», стараясь принизить, скомпрометировать поэта в глазах публики. Они выдергивали отдельные неблагозвучные строчки и, потрясая ими, вопили: «Он всего лишь подмастерье, вот и Маяковский его называет так!». Родословную особо напевных стихов Есенина они выводили из обветшалых жестоких романсов, утверждая, что не пройдет и десятка лет, как обветшают и стихи «забулдыги подмастерья».

Скажу, как говорил уже когда-то с молодым пылом: завидная честь быть подмастерьем «у народа, у языкотворца»; быть таким подмастерьем — вовсе не означает не быть мастером поэтического искусства. Большего признания поэту нет в глазах тех, кто понимает, что такое народ, с его историческим опытом и культурой, с его настоящим, прошлыми и грядущими веками. Все и вся принадлежит народу. Порожденные им, ему принадлежат и Пушкин, л Лермонтов, и Некрасов, и Тютчев, и Блок, и Есенин, и Маяковский. И каждый из его великих сынов силен силой, взятой из неисчерпаемых глубин народных.

Учитывая добрую роль стихотворения Маяковского в судьбе Есенина, его наследия, пожалуй, не следует придираться и к слову «забулдыга». Тем более, что и Есенин ведь тоже любил живое задористое слово, ведь и он писал о своем большом собрате и соревнователе, в полемическом задоре называя его «штабс-маляром», якобы поющим «о пробках в Моссельпроме». Все это по-человечески понятно и естественно для творчески соревнующихся людей, с их большими пристрастиями и страстями. Важнее уяснить другое: всегда казавшиеся резко непохожими друг на друга как поэты, по сути своей в конечном счете Маяковский и Есенин исторически стоят рядом, находятся в одном идейном стане, они на самом высоком уровне начали новый советский этап в русской поэзии. Их непохожесть как художников слова опровергает измышления о якобы неизбежном однообразии советской поэзии. Их постоянная заинтересованность друг в друге, порой очень колючие поединки и схватки помогали каждому из них с предельной отдачей работать на народ, на революцию, на высокую неумирающую поэзию.

Не знаю, как другие нынешние поэты, но я не настолько еще состарился, чтобы такого рода творческим взаимоотношениям предпочесть бесплодное безразличие к работе друг друга, сначала вынужденное, а потом входящее в привычку смиренное почитание преуспевших в жизни собратьев. Нет, не чинную и мертвенную «тишь и гладь и божью благодать» завещали нам Есенин и Маяковский.

Поэзия Есенина, с ее «половодьем чувств» и сокровенностью дум, учитывалась Маяковским, чьи лучшие стихи зрелой поры становились все проникновеннее. В стихах Есенина в свою очередь обнаруживаются черты, свойственные и Маяковскому.

         Мне хочется откровенно и прямо сказать сегодня, что и поэты, и все любители поэзии, получившие теперь возможность приобретать новые издания произведений Есенина, читая сопровождающие их статьи, с сожалением обнаруживают неполноценность многих из этих статей: даже в лучших из них робко обходится более чем десятилетняя пора суровых испытаний, какие познало поэтическое наследие Есенина. Боязнь разобраться с необходимой полнотой в относительно давнем и нелегком времени вводит в заблуждение молодые умы, мешает оценить непреходящую жизнеспособность поэзии Есенина. Более чем десять лет она находилась под истребительным обстрелом рапповской критики.

Как известно, быстро услышанный вначале, новый для мира голос молодого поэта, крестьянского сына из-под Рязани, стал звучать и крепнуть в последние предреволюционные годы. Хотя по своему характеру этот небывало проникновенный нежный голос, «голос свирели», как сказано в одном стихотворении моего сверстника Ярослава Смелякова, казалось бы, не очень соответствовал вселенскому грохоту и гулу тех лет, именно в годы революции, обретая зрелость, он зазвучал с особым вдохновением и вызвал живой отклик в сердцах все новых и новых соотечественников, совершавших во главе с Лениным суровое и правое великое историческое дело. Поэтический дар Есенина буйно расцветает и получает признание и у первых читателей его стихов, и в профессиональной литературной среде.

Не буду ссылаться на Луначарского, Воронского, не буду приводить профессионально деловых и неопровержимо убедительных, добрых слов Блока о Есенине как истинном поэте, восторженных высказываний А.М.Горького, относящихся к концу 20-х годов. Менее известно, что и такие деятели, как С.М.Киров, М.И.Калинин, А.Д.Цюрупа, оказывается, высоко ценили его поэзию.

Несколько лет назад вместе с другими литераторами я с волнением слушал рассказ известного и уважаемого в литературной среде Петра Ивановича Чагина. А рассказывал он о том, как, задумав свой цикл «Персидские мотивы», приехавший в Баку поэт пожелал пересечь границу, побывать в Иране. Чагин сообщил об этом С.М.Кирову и попросил его содействия. И вот каким был ответ Кирова: он сказал, что Есенин большой русский поэт, что в острое бурное время его надо беречь даже у себя на родине, что ехать теперь в Иран ему никак не следует, там его — человека с душой нараспашку — могут убить враги нашей родины, враги революции. Сергей Миронович попросил Чагина снабдить поэта необходимыми материалами, «создать ему Персию в Баку» и помочь написать задуманный цикл.

В 1926—1927 годах вышло первое собрание сочинений поэта, давшее возможность ощутить могучее воздействие собранных воедино произведений Есенина. Верилось, что быстро разлетевшиеся с книжных прилавков, покоряющие глубоким «лирическим чувствованием» и ви́дением томики, пополняясь новыми находками, будут переиздаваться вновь и вновь, чтобы каждый мог обрести в поэтической есенинской стихии навсегда дорогое и прекрасное.

Но с 1934 года до самой Отечественной войны Есенин для соотечественников не издавался. Рапповские теоретики и критики все чаще и чаще с начала 30-х годов стали называть его, вкупе со старшим собратом Н.Клюевым, кулацким поэтом. Самое имя Есенина в официальной обстановке стало произноситься все реже и глуше…

Вот вспоминаю и улыбаюсь (а тогда было совсем не до улыбки), как за чтение в дружеском кругу рабочей молодежи лучших стихов Есенина комитет комсомола… объявил мне выговор.

Говорят, что драматизм судьбы есенинского наследия объясняется остротой лет коллективизации деревни, порой решительной коренной ломки стародеревенского уклада. Говорят, что в стихах Есенина этот уклад идеализировался. Я принадлежу к тем, кто принимал непосредственное участие в преобразовании деревни и делал это со всей искренностью комсомольца и молодого тогда коммуниста, веря в лучшую долю тружеников земли. Однако ломка стародеревенского уклада проходила настолько круто и резко, что среди ее многочисленных жертв оказалась на какое-то время и замечательная лирика «последнего поэта деревни».

Я уже говорил, что поэзия Есенина все чаще и чаще стала расцениваться как враждебная эпохе. И тех, кто ее так характеризовал, никто не останавливал, никто не поправлял.

И все-таки поэзия Есенина выжила. Более того, Есенина уже давно и хорошо знал мир.

В тяжелейшую военную годину поэзия Есенина пришла на фронт, и оказалась там жизненно необходимой. В массовой книге «Русские поэты о Родине» были щедро представлены и стихи Есенина. Они принесли изнуренным в боях соотечественникам поэта животворную силу любви к родной земле в час нависшей над ней смертельной опасности. В героическом стане защитников родины, как и среди итальянских партизан, русский лирик был с теми, кто шел в бой за родину, за человечность и человечество.

Жаль, что еще и теперь, даже в самых лучших статьях, сопровождающих новые издания Есенина, приходится встречать, конечно, в более мягких пересказах, старые обвинения. Так, например, большой знаток и друг поэзии Есенина К.Л.Зелинский все же соглашается с тем, что старая деревня в стихах ее «последнего поэта» идеализирована, что он не отразил классового расслоения, не показал тяжести крестьянского труда в той мере, как это было в песнях Кольцова.

Есенин помнил и другие стороны деревенской действительности, знал он и радость творческого бытия в слиянии с родной природой. Нет, лживая деревенская идиллия не выказала бы такой победной живучести, не была бы нужна и дорога народу. То, что Есенин не объял всех сторон действительности и мало написал о классовой борьбе в деревне, не может всерьез предъявляться как обвинение. А кто из поэтов объял все стороны действительности? Вот у русского поэта Маяковского вообще нет стихов ни о старой, ни о новой деревне.

Крестьянский труд был знаком Есенину и благословлен его мудрым прочувствованным словом. Повторять Кольцова, несмотря на очевидность духовного родства двух поэтов, он, очевидно, и не пытался, тем более что крестьянский труд в доколхозной есенинской деревне во многих чертах был таким же, как и при Кольцове.

Зато иной, удивительно новой после Кольцова предстает лирическая летопись души крестьянского сына, полная незаемных философских откровений, эстетической красоты, интеллектуальности. И, видимо, чтобы такая поэзия родилась, появилась из русской деревенской глубины, должны были пройти многие годы. Видимо, не пропало то «разумное, доброе, вечное», что посеяла на родную почву наша благородная и великая классическая литература. Да, у Есенина были немалые человеческие слабости, он по собственному опыту знал, какими цепкими могут быть лапы обреченного старого мира. Но поэт не умалчивал о своих ошибках и не преуменьшал своих заблуждений. С живым горением души, порой с ушибами и муками, обретал он и постигал такое видение и понимание событий жизни, какое становилось народным.

Фото: Сергей Есенин