Рина Зелёная, народная артистка РСФСР. Их голоса


          М.Кольцов, И.Ильф, Е.Петров, В.Катаев, В.Ардов, М.Зощенко, А.Зорич, П.Романов… Какие известные стране имена! Какие знакомые мне живые люди! Я была их современницей, читательницей, исполнительницей их произведений, а некоторые даже считали меня своим другом. Порою, когда вспоминаю их, ушедших из жизни, я слышу их неповторимые, индивидуальные голоса. Так же индивидуально звучали их голоса в литературе. Это были очень разные люди, с разными судьбами, характерами, манерами, вкусами. Вечно весёлый, с шуткой, анекдотом на устах В.Ардов, неулыбчивый А.Зорич, язвительно ироничный М.Зощенко. Одни пользовались завидным здоровьем, другие долгие годы своей недолгой жизни тяжело болели – И.Ильф страдал туберкулёзом лёгких, на костылях передвигался А.Зорич, но при этом настойчиво продолжал ездить в командировки, преодолевая физическую боль, тяготы дорог и гостиниц. И было у них общее: все они были людьми высокой культуры, талантливые, очень неравнодушные, болезненно переживавшие несовершенства тогдашнего общества и человеческой натуры.

Не стану пользоваться преимуществом живых, чтобы сочинить своё прошлое, присоединившись к славе ушедших из мира, не стану утверждать, что всех их хорошо знала. Многие, многие годы моим добрым приятелем был Виктор Ардов. Я благодарна ему за прекрасные часы дружеского общения, за остоумнейшие беседы, за доброту и участливость, за это превосходное, редкое качество души, известное всем его друзьям. Он не только обещал помочь, но и помогал. Ардов посвятил мне один из лучших своих рассказов «Письма к бабушке, или Светская жизнь Юрика Звягина», который я неоднократно читала со сцены.

Однажды Ардову, мучителю многих конферансье, предложили поступить в театр «Нерыдай» и вести представления. Он соблазнился. Надо было видеть, как нелегко ему пришлось. Растерянный и беспомощный, целую неделю он метался по сцене, не зная, как отразить град реплик из зрительного зала, - в игру включились лучшие острословы. Были и такие, что специально приезжали терзать его. Теперь Ардов понял: одно дело бросить реплику из зала и совсем другое парировать десятки реплик со сцены. Виктор подал в отставку и надолго замолчал, побывав в шкуре конферансье.

Много лет спустя я вспоминала этот эпизод на авторских вечерах В.Ардова, к тому времени уже прославленного юмориста и сатирика, когда он не пасовал ни перед какой аудиторией, умело и уверенно отвечал на любые реплики, разя оппонента и попадая точно в цель.

В последнее время юмор стал модным. Появились даже специальные разделы в газетах и журналах. «Чувству юмора» посвящены статьи, доклады. Всю жизнь мы воспринимали юмор, не обсуждая, надо ли его иметь и уметь чувствовать. Просто это качество было всегда при нас. Были люди, чьи шутки и остроты повторялись, передавались, вызывая смех или улыбки. Бывал даже «гамбургский счёт» - кто самый остроумный в этом году. Меня же восхищали не присяжные остряки, от которых слышишь заготовленные остроты целыми обоймами, прельщало и удивляло в человеке тонкое понимание смешного, блеск неожиданных поворотов мысли. Это была атмосфера нашей жизни 20-х-30-х годов. Мы работали, дружили, ценили острое слово, смеялись друг над другом и зло, и добродушно, не забывая высмеять себя в первую очередь… ну – во вторую.

Мы часто встречались с близкими мне по духу М.Зощенко, И.Ильфом, Е.Петровым, М.Кольцовым. Наверное, самым энергичным и активным из моих знакомых той далёкой поры был М.Кольцов. Потом он поедет в Испанию, будет участвовать в гражданской войне на стороне Республики, будет выполнять важные поручения и станет прототипом одного из героев хемингуэевского романа «По ком звонит колокол», а в конце 20-х годов он – главный редактор юмористического журнала «Чудак». Журналом Кольцов занимался истово, как, впрочем, и всем, чем он занимался. Регулярно в редакции «Чудака» проводились заседания, на которых формировался будущий номер, - назывались эти заседания «темными», т.к. на них обсуждались темы. Был такой обычай звать на «темные» заседания близких журналу людей – писателей, художников, актёров. В «Чудаке» собирались Д.Бедный, В.Ардов, А.Бухов («сатириконец»), А.Арго, И.Ильф и Е.Петров, А.Гарри, Е.Зозуля, К.Ротов, И.Ганф, М.Черемных, Э.Кроткий, Б.Ефимов. Меня на такие обсуждения часто приглашали, и я ходила на них с интересом.

За огромным столом сидят те, кто обязан бывать, кто бывает всегда и кто приходит иногда. Шум, разговоры, смех. Кто-то читает басню о ЦЕБРИЗе (центральное бюро изобретений). Это было такое время, когда изобретателям приходилось долго обивать пороги ЦЕБРИЗа, чтобы «устроить на службу людям» своё изобретение. Нередко проходили месяцы, годы, пока дело могло тронуться с места. Бывало, что и не трогалось. А басня выглядела так: «В ЦЕБРИЗ (конечно, это сон) // Явился Томас Эдисон // И спрашивает Томас: // «Начальство здесь иль дома-с?» // Швейцар (конечно, это сон) // Воскликнул: «Томас Эдисон?! // Тот самый Томас Альва-с // Мне, - говорит он, - жаль вас. // Для нас, конечно, это честь // У вас новинку приобресть. // Но вы представьте, Томас, // Сегодня – нет приёма-с».

Знаменитый «темач» Глушков показывает соседям список сочинённых им тем для рисунков. (Это был выдумщик, его темы всегда принимались и безоговорочно попадали на страницы журнала.) Гул голосов усиливается. Но вот Михаил Кольцов бросает какую-нибудь реплику или же задаёт кому-то через стол самый невинный вопрос. Например: «На вас, кажется, новый костюм?» И все мгновенно реагируют, раздаются разнообразные ответы, невероятные соображения, остроты, новые вопросы. Разговаривают о разном, уже давно забыли о костюме. Начинаются споры, ничего нельзя разобрать. Кольцов молчит, то ли слушает, то ли нет. Вдруг после чьей-то фразы, постучав карандашом, говорит: -

- Стоп! – шум постепенно стихает.

- Вы что сейчас сказали? – спрашивает Кольцов.

Тот повторяет.

- Вот, - говорит Кольцов, обращаясь к рядом сидящему секретарю, - это запишите. Дайте разработать автору такому-то и художнику такому-то.

А за столом разговоры снова становятся громче, до крика. И снова «Стоп!» главного редактора, поймавшего что-то нужное для номера. Так он выуживает из этой разноголосицы тему за темой для рисунков, для фельетонов, для своих рассказов.

Конечно, всё начиналось с живой жизни – это она предлагала темы. Что же смешило, волновало, беспокоило, раздражало, наконец, просто мешало жить в те далёкие годы? Добрый смех вызывали дети, как во все времена, впрочем. Более добродушные из профессиональных юмористов и сатириков писали о них часто, другим, особо ироничным и саркастичным, было не до детей. На первое место среди негативных явлений нашей тогдашней жизни я бы поставила бюрократизм. О бюрократизме и бюрократах писали все авторы этого сборника. Мы, тогда молодые и деятельные, натыкались на бюрократизм повсеместно, как на завал на дороге, который не перескочить, не объехать. Голыми руками бюрократа не возьмёшь – он очень ушлый, он баррикадируется циркулярами и инструментами, которые сам же изобретает. Смысл его деятельности в конечном итоге – остановить течение жизни, извлекая при этом выгоду для себя.

Особенно частым героем сатирических рассказов тех лет был бюрократ-приспособленец. Как правило, это был полуграмотный мещанин, одетый в гимнастёрку и галифе, в начищенных сапогах, т.е. выраженный под героя гражданской войны, затвердивший десяток фраз и лозунгов из газетных передовиц, которыми замечательно научился прикрывать свою тормозящую деятельность. Вот он – «человек ответственный и сознательный», из рассказа В.Ардова «Лозунгофикация», сам сочиняющий лозунги на все случаи жизни:

«Вхождению без доклада // Мировая буржуазия только рада!»

Спрашивается, почему вышел лозунг? Потому что увязано с общественностью… Помогаешь, дескать, контрреволюции, «входя без доклада» - говорит «ответственный человек».

Подмечено очень точно: припугнул пособничеством контрреволюции, а сам тем временем отгородился от людей. При закрытых дверях, под охраной грубого, но верного секретаря можно спокойно обделывать свои дела».

          Или:

«Берущий сковороду без разрешения, // Безусловно, непролетарского происхождения».

Снова эксплуатация послереволюционной подозрительности. Сам сомнительного социального происхождения, но уличил в непролетарском происхождении соседа и приобрёл кое-какие выгоды – уберёг сначала свою сковороду, захватил место на плите, а там, глядишь, и комната соседа станет его. Главное – наступать, и наш сорняк наступает, сорняк всегда агрессивен. Таков этот «лозунгофикатор» на людях, а дома он совсем другой, такой, каким его увидел А.Зорич. «…Придя домой, прямо после Бетховена поставит сейчас же «Гоп со смыком» и долго будет, наслаждаясь, причмокивать, прищёлкивать и подпевать: «Гоп со смыком, это буду я!» А потом поглядит на стол, потрёт руки и скажет:

- Огурчики малосольные? О це дило треба разжуваты. Ударим, ударим по огурчикам!

А ударивши, погладит живот, зевнёт и скажет:

- Ну-с, а теперь и храповицкого задать можно!

И ляжет и захрапит – но как захрапит!»

Здесь он сам собою, в натуральном виде – заурядный пошляк, но уже утром, в защитной гимнастёрке, скрипящих сапогах, хмуря бровь, он будет имитировать несгибаемого партийца – политкаторжанина, будет клеймить и разоблачать. Сколько бед они наделали, эти незатейливые ценители малосольных огурчиков!

В ряду социальных зол хамство следовало за бюрократизмом, от него страдали все, у кого было развито чувство чести и достоинства. Чаще других об этом явлении писал Зощенко, умный, деликатный, легкоранимый Михаил Михайлович. Ни родства, ни стыда не знающий городской хам был личным врачом писателя. Зощенко изучал это вредоносное насекомое долгие годы и со всех сторон и в каждом следующем рассказе опускался на новую глубину его души, открывая просвещённому читателю её новые мерзкие закоулки.

«Ложи взад! – кричит девушке, берущей очередное пирожное в театральном буфете, её кавалер, затеявший «показуху», но не выдержавший роли и обернувшийся хамом, каким всегда был. Этот классический персонаж населяет многие рассказы Зощенко, бесхитростно повествуя о дрянных делишках своих и себе подобных, немало не сомневался в своей правоте и нравственно превосходстве над окружающими. Эту особенно опасную черту хамской психологии автор выделяет постоянно: неведающий сомнений страшен.

Писатели 20-х-30-х годов исследовали одни и те же явления или одного и того же антигероя, но под разными углами зрения, в различной обстановке, дополняя один другого. Ардов разглядел ряженого бюрократа в его пустопорожнем деле, а Зорич нарисовал его дома в пижаме и шлёпанцах, и образ получился более «содержательным». Также с хамством: в рассказе М.Зощенко хам безобразничает в коммунальной квартире, в трамвае, в учреждении и обо всём всё понимает, но откуда взялись его повадки, куда уходят корни его представлений о мире – неясно. Да, видимо, Зощенко и не ставил перед собой задачу ответить на эти вопросы, на них отвечает другой замечательный писатель той поры, Пантелеймон Романов.

П.С.Романов – старший по возрасту среди писателей – сатириков, чьи рассказы собраны в этой книге, родился и провёл молодые годы в деревнях и маленьких городах среднерусской полосы, ему хорошо был известен сельский житель, герой его произведений. Вот они, «рассудительные» мужики начала 20-х годов из рассказа «Государственная собственность». Они едут в губернский город и обстоятельно обмениваются опытом – кто как распорядился барским имуществом.

«… - Кто железную трубу с фабрики тащит, кто стол, кто полмашины уволок. Завод один целую неделю ломали… У нас чуть до драк не доходило: молодые наши умники сначала кричали все: граждане, будьте сознательны, не уничтожайте своего собственного…

- Собственное только то, что в кармане… - отозвался угрюмо третий, всё время молчавший мужик. – Трубу уволок, продал, вот тогда она и в кармане». Очень показателен этот диалог, в нём всё – и «понимание» политики нового революционного правительства, и определённая жизненная позиция. Нетрудно представить, как поведут себя эти мужики, переселившись в город. Именно о них, о тех, кто живёт по принципу – урвал, что можно, а там хоть трава не расти, В.И.Ленин говорил: «Этот враг сильнее всех корниловых, дутовых и калединых взятых вместе».

П.Романов как никто другой умел изобразить безответственное поведение, которое образно зовётся головотяпством. В этом отношении замечателен рассказ «Дом №3». В первые годы Советской власти, годы разрух и голода, в иных уездах бытовала практика разваливать на топливо деревянные дома. Доходит очередь и до дома №3, обитаемого и вполне ещё годного для жилья. Жильцов выгоняют на мороз, и рабочие приступают к ломке добротного строения. Лишившиеся крова сетуют, шлют проклятья на головы исполнителей идиотского указания, а те «благоразумно» отвечают:

«- Ну, рассуждать не наше дело. Зря делать не будут. Инженеры небось всё обмозговали. Наше дело – вали да и только».

Действительно, дело своё они знают – ломами орудуют споро, и вот уже дом №3 стоит без крыши. Остаётся разбросать сруб. К этому моменту возле дома появляется инженер, который обращается к рабочим вполне по-старорежимному, но доходчиво:

«- Вы что же это делаете тут, черти косорылые!»

Оказывается, усердные не по разуму разгромили вовсе не тот дом, который значился в наряде – они не разглядели букву «А»; разборке подлежал полуразрушенный дом №3-а. Прочесть «мудрёное» сочетание цифры и буквы оказалось им не под силу.

В дальнейшем такого рода дела назовут вредительством, наделяя действующих лиц сознательной злой волей (были и такие), сродни чеховскому «злоумышленнику», но строго говоря, то, что они творили, было вредительством!

Писатели – сатирики тех лет не льстили народу, не суетились, спеша завести с ним флирт. Позже всё это им припомнят: и оскорбившийся хам, и прозревший головотяп (прозревают, когда речь идёт о родной шкуре!), и, конечно же, «человек ответственный и сознательный» в полувоенном обмундировании. Припомнят и назовут очернителями, а теоретическую базу подведут собратья по перу – литературные критики. «Если сатира, - писал уже в 1931г. критик И.Нусинов, - займёт в пролетарской литературе третьестепенное место, то и юмор, как литературная категория, социально чуждая пролетариату, не может претендовать на особое значение».

Над этим «глубокомысленным» заявлением сегодня можно было бы посмеяться, если бы не те печальные последствия, которые имела эта и другие подобные теории. Лакировщики, очковтиратели, мастера великой скуки переходили в наступление.

Начинаю сознавать, что… мне пора остановиться, но ловлю себя на мысли, что почти все глаголы употребляю в прошедшем времени: были бюрократы, были хамы и т.п. Были, и, к сожалению, есть. Сегодня, правда, они внешне другие. Бюрократ носит теперь форму делового человека: тёмный костюм, белая сорочка и обязательно галстук – без него начальство заподозрит в вольнодумстве. Однако на этом его деловитость и кончается. Преобразился и городской хам. Он больше не щеголяет словесной экзотикой 20-х годов, он подучился, хотя и не очень; слово «фирма» произносит на французский манер с ударением на последнем слоге, очень часто и с замиранием сердца, потому что мечтает о «фирме» (импортной одёжке) днём и ночью. Но на пути ему не попадайся – обхамит с лёгкостью и радостью, никому ни в чём не уступит, что угодно вырвет из-под носа, пройдёт сквозь стену, а уж если упадёшь, то затопчет.

Головотяп же стал масштабнее (возможности другие), и ущерб от его безголовой деятельности исчисляется суммами со многими нулями: он ведь теперь орудует не ломом, а нажимает на кнопки, включает рубильники и даже проектирует.

И это значит, что мудрствовавший лукаво критик оказался плохим пророком и устарел, а смешные, едкие, злые и горькие рассказы, написанные в 20-е-30-е годы молодыми, талантливыми писателями, не утеряли ценности по сию пору. Пусть же снова звучат их голоса.

Фото: Рина Зелёная