Ал. Алтаев. Обери русского гуся, графа Орлова-Давыдова


 На выставке

- «Всюду жизнь» - ведь в этом символ…

- Да, женщина… у неё лицо изумительное… И где только Ярошенко разыскал такую модель? Что должна была пережить эта женщина?

Я слушала разговоры публики у картины Ярошенко на выставке передвижников в Обществе поощрения художеств на Большой Морской.

Картина врезалась в память, и более всего – женщина со своим особенным, простым, некрасивым, вдумчивым лицом, одухотворённым страданием.

Прошло более двадцати лет, и я познакомилась с моделью Ярошенко; мне было суждено близко узнать её и подружиться с ней.

Когда я видела её на картине, мне было шестнадцать лет; при встрече с нею в жизни моей дочери было столько же.

Я познакомилась с нею на вечере у издателя детского журнала «Родник» А.Н. Альмедингена. Я редко бывала на таких вечерах, но как-то зимой, кажется, на святках, решила посмотреть на моих товарищей в не работы. И, как всегда, почувствовала непроглядную скуку и желание поскорее незаметно улизнуть. Собравшиеся, как это можно часто наблюдать, не были объединены общими интересами; здесь были люди, что называется, «с бору да с сосёнки», журнал являлся для одних источником дохода, для других – щекотанием самолюбия; никто не принимал участия в обсуждении его программы. Собравшиеся большей частью почти не знали друг друга.

Сижу и скучаю. Вдруг слышу – женский голос называет мою фамилию.

- Мне давно хочется с вами познакомиться. Ведь мы товарищи по перу. Кроме того, мои дети выросли на ваших книжках.

Какое странно знакомое лицо, уже немолодое, некрасивое, простое, но значительное. Одета в чёрный скромный костюм; волосы гладкие, негустые, причёсаны на прямой пробор.

Она называет себя:

- Стефания Степановна Караскевич-Ющенко.

Я знала это имя. Оно попадалось мне на страницах «Русского богатства». Тематика Караскевич была мне интересна, она захватывала крестьянскую жизнь Украины; Караскевич писала скупым языком, хорошо знала деревню и давала чёткие, выпуклые образы. Кроме того, я знала, что «Просвещение» готовит два томика её рассказов и повестей, среди которых была и историческая повесть о Богдане Хмельницком.

Поэтому я от души протянула руку новой знакомой. И как-то сразу разговорились. Она меня пригласила бывать у неё по субботам.

- У меня дома молодёжь – вашей дочке будет не скучно. У меня дочь и два сына. Приходят подруги, товарищи. Бывают и постарше – к нам.

По субботам

Большая, странно не подходящая к простой внешности хозяйки квартира, что-то комнат восемь, - все громадные и неуютно-холодные.

Стефания Степановна сходится со мной во многом, но в одном мы различны: я бываю бестолкова, разбрасываю вещи, не умею обставить свою жизнь, но у меня есть слабость – люблю уют, может быть, своеобразный, тесный уют, но люблю тёплые уголки. Стефания Степановна их не понимает.

У неё всё фундаментально: фундаментальная мебель, правда старинная, красного дерева, но крытая современным, несколько кричащим шёлком, расставленная в виде оазисов в огромных пустынных и холодных комнатах; фундаментальные буфеты с серебром и сервизами; фундаментален солидный обеденный стол, уставленный фундаментальными кушаньями, причём на вечерах торжественно объявляется, какое нынче «дежурное блюдо» - телятина или ростбиф.

Я знала, что главной пружиной этого быта является хозяин дома, небольшого роста, быстрый в движениях и в разговоре учёный, выбившийся на дорогу из нужды, но не без согласного участия жены.

Всё было, «как в добропорядочном доме». И гости, которые здесь собирались, были все очень добропорядочные, но, странно, они совершенно не запоминались: они были все точно на одно лицо.

Случалось, встретишься с кем-нибудь из посетителей этого дома где-нибудь на улице или в общественном месте, - здороваются. Отвечаешь поклоном и не знаешь, кому кланялась…

Но почему это происходит? Почему так однотонны и бесцветны все разговоры в этом доме, где есть молодёжь, где хозяйка дома – простая, хорошая женщина и в то же время талантливая писательница, а хозяин – выдающийся доктор, впоследствии профессор, директор психиатрической клиники в одном из наших крупных городов?

Когда случалось разговаривать с Александром Ивановичем Ющенко отдельно, было интересно.

Он интересно рассказывал о своих научных работах, об исканиях в области психиатрии.

Не знаю, отказался ли он впоследствии от своей теории, но тогда о ней говорили немало, хотя многие в научном мире её оспаривали: Ющенко обращал внимание на состав крови психически здорового человека и психически больного и находил, что между ними имеется большое различие.

Рассказывал он и о том, как попал в эту пышную квартиру.

Граф Орлов-Давыдов принадлежал к вырождающемуся роду. Он был ненормален. За границей, во Франции, его лечил какой-то известный психиатр, в сущности шарлатан, беря с родных за это лечение колоссальные деньги. Потом, когда врач решил, что он получил довольно денег с богатого пациента, он послал письмо какому-то своему приятелю – коллеге, рекомендуя с наивным цинизмом: «Обери, как тебе нужно, этого жирного русского гуся».

Письмо случайно было прочитано родными, и «гусь» в руки новой французской знаменитости не попал, - его сосватали молодому и добросовестному русскому учёному и отдали тому в полное распоряжение.

Ющенко знал, что граф неизлечим, и честно сообщил об этом родным. Он взялся только сделать из этого дикого зверя, не моющегося и ходящего голым, приличного с внешней стороны человека, взялся дать ему возможный для него смысл жизни.

И вот, по предписанию Ющенко, на Каменно-островском проспекте был построен поместительный особняк, нижний этаж которого занимал он сам, пополам с управляющим Аккерманом; в верхнем же были апартаменты больного; целая анфилада комнат, богато обставленных стильной мебелью, украшенных редкой коллекцией драгоценного фарфора.

И в этом дворце, среди множества слуг, под присмотром сестры милосердия, двигался одинокий граф, молодой и красивый, но неизлечимо больной, лишённый воли… Ющенко достиг одного – больной из полуживотного состояния стал настолько с внешней стороны походить на человека, что его можно было даже водить в театр, смотреть лёгкую комедию, оперетту, водить на выставки; он даже мог заниматься слегка химией…

Ющенко держал своего пациента под угрозой отнять сравнительную свободу в пределах особняка и отправить его в психиатрическую больницу на станцию Удельная. Когда же граф «вёл себя хорошо», ему предлагалось даже совершить приятное путешествие в Ментону, где у него была собственная вилла и куда отправлялась часть его штата, с доктором во главе.

         Для Ющенко этот пациент был выходом. Получая большое жалованье, прекрасную квартиру и частные поездки за границу, он мог свободно заниматься наукой, не гоняясь за грошовым заработком подобно многим своим товарищам. Он без конца рассказывал о методах лечения графа и тут же о разных случаях своей интересной практики, о клинической работе, о достижениях психиатрии – вот это и было интересно.

Но беседы на подобные темы велись не на журфиксах. На журфиксах по субботам тянулись без конца скучные разговоры людей, случайно встретившихся…

***

- Это было в дни моей юности… Меня звали тогда большей частью забавно и грубовато среди студентов – «Стехой», - рассказывала мне Стефания Степановна.

Мы сидим с нею в её кабинете вдвоём…

Она вспоминает о своей молодости, о том, как вышла замуж за бедного студента – медика, как пришлось сразу начать тяжёлую, трудовую жизнь.

И вспоминает ещё другое: историю, в которой сказывается её хорошая душа, словно пропадавшая по субботам, когда она хотела, чтобы у неё всё было хорошего тона: сервировка стола, обстановка, белые передники и наколки у выдрессированной прислуги.

- Я знала Синани – рассказывала в одной из бесед Стефания Степановна. – Недаром Борис Наумович Синани в бытность свою директором новгородской Колмовской психиатрической больницы, был любимым врачом и другом Глеба Ивановича Успенского. Не думайте, что врач не способен любить своего больного, если он даже доходит до такого безнадёжно тяжёлого состояния, в каком находился Успенский. Истинный врач, любящий своё дело, не может не заметить красоты души, сделавшейся больной. Так было и с Глебом Ивановичем.

Я, в свою очередь, рассказывала Стефании Степановне о странностях характера этого врача, которого хорошо знала и который дарил меня своим доверием и дружбой в то тяжёлое время, когда он потерял единственного сына и мне пришлось сделаться его утешительницей.

По лицу Стефании Степановны промелькнула тень грусти, и она вдруг мне ярко напомнила модель Ярошенко для картины «Всюду жизнь». Она положила мне руку на плечо.

- Представьте, и мне когда-то пришлось утешать и смягчать этого колючего человека… Нужно вспомнить его прошлое. Знаете ли вы, что в пору турецкой войны, когда он был полковым врачом и жил в палатке на балканских высотах, в полку его называли «общественная совесть»? Не было ни одного дела, ни одного спора, ни одного недоразумения, чтобы не обращались к суду Синани, и суду этому безусловно подчинялись все врачи на фронте. Он был резок, некоторым казался грубым, но всегда был искренен.

Я вспомнила лицо старика Синани, его серые глаза, пронизывающие острым взглядом из-под очков, его резкость… и бескорыстность, диктовавшую ему такую простоту жизни, несмотря на громкую известность…

Стефания Степановна с этого дня воспоминаний о Синани всё ближе и ближе сходилась со мной. В её привязанности ко мне было что-то простодушно-детское.

Раз она надела мне на палец колечко с маленьким бриллиантиком, точь-в-точь такое, какое было у неё, и сказала, обнимая:

- Я хотела, чтобы у нас были одинаковые, и заказала другое вам.

Началась революция. Раз или два я зашла к Ющенко и нашла и мужа и жену растерянными. Они не понимали ничего, что творилось кругом.

В марте 1918 года я переехала в Москву. Не успела зайти к Ющенко проститься и несколько лет ничего о них не знала.

В Москве, года два спустя, меня разыскали знакомые и рассказали питерские новости: кто из друзей переехал в другие города, кто умер, кто пропал без вести…

Ющенко где-то на юге, а жена его умерла какой-то трагической смертью, после того как узнала, то сын погиб на фронте…

Прошло ещё лет восемь. Мне случилось быть проездом в Ростове-на-Дону, и там я узнала от Чижова адрес и телефон профессора Ющенко, директора психиатрической клиники.

Я позвонила по данному мне номеру телефона.

- Александр Иванович?

- Маргарита Владимировна? – обрадовался он, сейчас же узнав мой голос, - Евгений Иванович Чижов мне сказал, что вы собираетесь быть в Ростове, и я очень вас прошу к нам обедать…

«К нам»? Я не стала расспрашивать, кто это «мы». Я обещала на другой день приехать.

Еду без конца через весь Ростов, по-моему, в сторону Нахичевани. Обычные белые корпуса. По снежному настилу движется странная фигура не то францисканца, не то схимника, в мантии, украшенной нашитыми громадными крестами. Лицо смертельно бледное, застывшее, важное… Точно каменное раскрашенное изваяние… Такие продавали в монастыре на Селигере статуэтки св. Нила, основателя Ниловой пустыни…

Я догадалась: сумасшедший.

Квартира директора. Открывает он сам, Александр Иванович. Жмём руку, крепко жмём. Вводит в кабинет.

- Сейчас придёт жена. Вы озябли? Погрейтесь у отопления. Я так рад.

«Жена… какая жена? Кто жена?» Чижов забыл сказать, кто заменил Стефанию Степановну.

А между тем здесь почти так, как было у Ющенко когда-то на Каменноостровском… Он рассказывает, рассказывает так, как будто речь идёт не о нём, не о ней, новой жене, и не о той, которая была когда-то на её месте хозяйкой, а как будто это история, прочитанная им в книгах.

- Да, вот и нет нашей Стефании Степановны… - говорил Александр Иванович. – Дело короткое, и рассказывать его недолго. Миша был убит на фронте. Она очень о нём тосковала. Задумывалась. Ничто не утешало – ни писание, ни книги, ни остальные дети, ни я. Поехала в любимую Подолию. Помните, вы все смеялись над нею и над Мишей, что они влюблены в Подолию и тын с цыплёнком считают самым красивым пейзажем? Ну, так вот, и эта благословенная Подолия не утешила её. Кончилось трагически: пошла к поезду…

Он говорил спокойно, очевидно, пережил… Жена протянула ему чашку дымящегося чёрного кофе. Отпивая его маленькими глотками, профессор продолжал:

- Она оставила письмо. Просила меня жениться. И выбрала сама мне жену – вот её, - кивнул он головой на спокойно убиравшую посуду вторую жену. – Стефания Степановна находила, что она составит моё счастье.

Я молчала. На меня со стены, из-за решётки арестантского вагона, смотрела молодая Стефания Степановна, «Стеха», как грубо-добродушно звала её студенческая молодёжь, как звали, вероятно, и у Ярошенко.

Как странно: вот она здесь, передо мной, на картине, в пору счастливой юности, полная надежд… Наверное, она испытывала восторг творчества, когда на выставке слышала одобрения художнику, создавшему эту картину, потому что модель всегда бессознательно участвует в творчестве мастера.