«Звонкое одиночество» Хуана Хименеса


          На рубеже XIX–XX веков Мигель де Унамуно и Рубен Дарио стали основоположниками двух крупных идейно-художественных течений в испанской литературе – «поколения 98 года» и «модернизма».

Представители «поколения 98 года» одновременно рьяно добивались идейного обновления испанского общества и сохранения народных традиций. В свою очередь поборники модернизма «сосредоточились исключительно в эстетической сфере», пытались создать условия для «возможности и умения» каждого человека наслаждаться красотой окружающего мира и, прежде всего красотой мира искусства.

Творчество Хуана Рамона Хименеса весьма бурно проявилось в начале ХХ века под сильным влиянием модерниста Дарио и других европейских представителей этого новомодного течения. Впоследствии поэт стал изучать и «перерабатывать» также идеи «поколения 98 года». В итоге Хименес тесно не примкнул ни к одной из этих АРТ-группировок. Уникальность занимаемой им позиции в области испанского искусства того периода заключалась в том, что искренне пытался синтезировать в своём творчестве самое лучшее, самое ценное (с его точки зрения), что было присуще этим течениям. И как не раз отмечали его современники и литературоведы последующих поколений в разных странах мира, Хименесу это вполне удалось. Поэт утверждал: «Самые значительные художественные результаты достигались только при взаимодействии двух идейно-эстетических силовых полей. Синтез рождал новое, более высокое качество».

Хуан Хименес на протяжении многих лет был связан тесными узами дружбы с другим замечательным поэтом – Антонио Мачадо.

Неслучайно переписка двух поэтов вошла в золотой фонд не только испанского, но и мирового литературного наследия.

«Я думаю, что ты в Сории, а я в Могере, - писал Хименес из родного андалузского городка Могера Мочадо, служившему учителем в кастильском городке Сории, - ближе к самим себе, что мы обогатили наш внутренний опыт так, как не обогатили бы его в шумных городах, где раньше жили. Ведь там чувствуешь себя, что ни говори, вне вещей. Мы выпали из этой общей цепи, и потому теперь мы – только ы, больше мы, чем раньше… Мы сами целые миры – как столько людей, что никому неведомы прошли по земле, - и наше искусство растёт, углубляется и идёт к своей цели в одиночестве и тишине».

Современники на страницах газет и журналов множество раз поднимали один и то же вопрос: «не напоминает ли такое обособление пресловутую башню из слоновой кости, в которой некоторые художники конца прошлого века оберегали свою рафинированную восприимчивость от мещанской пошлости и плебейской грязи?»

Именно такой упрёк критики часто адресовали Хименесу, а он его отказывался принять на свой счёт.

«Башня из слоновой кости и прочее в этом роде? Моему уединению, моему «звонкому одиночеству» я учился не у какой-то ложной аристократии, а у единственно подлинной. В поэзии должна быть запечатлена цельная, неотчуждённая, вернее сказать, спасённая от отчуждения личность».

Всю свою творческую жизнь поэт Хименес был настоящим фанатиком одной идеи – идеи Красоты. Он считал, что его эпоха – это «свободный поход навстречу красоте, новая встреча с красотой, похороненной в XIX веке буржуазной литературой». В своих стихотворениях поэт воспевал прежде всего чувственную красоту. Он утверждал, что «высший момент лирического переживания – растворение в звуках, красках, запахах природного мира.

Хуан Рамон Хименес – один из немногих поэтов ХХ века, достигших подменной синестезии в своём творчестве, то есть создании музыкальных и зрительных образов с помощью слова. На протяжении всей своей жизни Хименес буквально не расставался с мольбертом – начиная с детства он увлекался живописью. Поэтому чувство цвета у него было развито профессионально.

Читать письма этого поэта интересно уже не одному поколению:

«Я вернулся из Эскориала прямо-таки отравленный, с мигренью и головокружением. Они выкрасили все деревянные части здания в зелёный, ядовитый, злобно-зелёный цвет, как у обложки «Ревиста де Оксиденте». А на главном портале гвозди с золотыми шляпками. Золото на зелёном как на костюме тореро. Я не знаю, как это выглядело при великом Эррере. Вы мне рассказывали со слов какого-то умного августинца, что тогда был сохранён натуральный тон дерева. Я ещё застал белое с чёрными гвоздями, что придавало ансамблю массивность, достоинство, величие. А эта зелёная отрава теперь всё испортила: камень кажется розово-жёлтым, проёмы – маленькими. Одним словом, они разрушили здание».

Давным-давно кем-то было точно подмечено: «Не зная жизни мастера, невозможно постичь смысл его творчества».

Знаменитый испанский поэт Хуан Рамон Хименес родился в семье богатого виноторговца в 1881 году в Могере. В девятнадцатилетнем возрасте юноша приезжает в Мадрид и сближается с литературным клубом Рубена Дарио. Его первыми книгами стихов были: «Лилии» и «Сиреневые души». Неожиданная смерть отца вызвала у Хименеса нервное заболевание в тяжёлой форме. И вплоть до 1905 года он был вынужден лечиться в лучших испанских и французских санаториях. С 1905 по 1912 год он выпускает целый ряд сборников стихов: «Строфы» (1902), «Грустные мелодии» (1903), «Дальние сады» (1904), «Пасторали» (1905), «Весенние баллады» (1910), «Элегия» (1908-1910), «Меланхолия» (1912) и др. Он работает много и успешно.

В 1916 году Хименес женится на Зенобии Кампруби. Она становится его верной спутницей в жизни и надёжной помощницей в работе. Их бракосочетание состоялось в Нью-Йорке. Американские впечатления легли в основу книги «Дневник только что женившегося поэта» (1917), впоследствии переименованной в «Дневник поэта и моря». Хименес успешно читает лекции в университете в Сан-Хуане по испанской поэзии, сотрудничает в нескольких литературных журналах. В 1949 году вышел один из последних его сборников стихов с символичным названием «Глубинное существо».

В 1956 году Хуану Рамону Хименесу была присуждена Нобелевская премия по литературе. Он был счастлив!

      Через несколько дней после этого события неожиданно скончалась его любимая супруга, с которой он прожил душа в душу ровно сорок лет – Зенобия Кампруби. Утрата была невыносима, именно о таких чувствах справедливо принято говорить: «Больше, чем любовь».

В мае 1957 года выдающегося поэта не стало…

***

Стихи в прозе.

Небо?

Для копии – вовсе неплохо. Немного сухо, тускло и жестковато. Эти художники рекламы слишком хороши, черт возьми. Выше! Еще выше! Осторожней, братцы, не упадите! Еще выше, чтобы не доносился запах краски, чтобы запахло, наконец, первыми розами вечности!

Негритянка и роза (в сокращении).

Сонная негритянка бредет с белой розой в руке (цветок и дремота своим магическим присутствием смягчают печальную пестроту ее одеяния – розовые ажурные чулки, зеленую прозрачную блузку и шляпку из золотистой соломки с лиловыми маками) - обезоруженная дремотой девушка улыбается, а в черной руке белая роза.

Как она несет ее! Словно только о том и помышляет в своем полусне, как бы получше ее нести. Время от времени ее голова в дымчатых завитках, радужно воспламененных солнцем, будто они золотые, устало склоняется на грудь или плечо, но рука, с достоинством несущая розу, не дрогнет, осененная этим стягом весны.

Ее скромное присутствие мчится тоннелем подземки… Люди отложили газеты, перестали кричать и жевать жвачку, - все взгляды, словно в мгновенном наваждении усталости и грусти, сходятся на белой розе, которую вздымает негритянка, словно это совесть подземки. А роза в этой внимательной тишине источает нежное благоухание и разгорается, как прекрасная и невещественная явь, которая завоевывает все и вся, вплоть до железа, угля, газет, - все и вся на какой-то миг пахнет белой розой, лучшей из весен, веками веков.

Чувствую себя голубым.

Какое наслаждение сказать это и никого не удивить, разве что чуть-чуть разозлить!  Да, чувствую себя голубым. Прежде, чем я узнал о том, что белокурый сухощавый англичанин высказался в этом же роде, я, подобно тому, кто говорит об этом вслух или умалчивает, много раз чувствовал себя голубым, может быть, и не столько, сколько считает Джеймс Фицморис-Келли, который в своем  жалком «The  Oxford  Book  of  Spanish  Verse» окрестил меня в голубом хроме обложечной купели, выбрав на свое усмотрение  четыре  стихотворения. Ибо дело не в том, чтобы говорить необычно, как полагают поэты Мадридского Атенея или Нью-йоркского клуба авторов, а в том, чтобы попросту говорить правду, чистую правду наиболее ясным и прямым способом. Да! Какое наслаждение: «Чувствую себя голубым!», «Какая ты голубая!», «Голубизна в моем теле...».

Не для того я это говорю, чтобы сразить вас наповал, как на комиксовом анонсе в трамвае, на котором охотник на желтом фоне убивает двух синих демонов, привязанных к сухому дереву.

Нет не надо убивать тоску, какой бы она ни была, злой или доброй. Пусть будет свободной, сколько ей хочется (еще бы не хотелось!), как свободен сегодня я – голубой, называя себя голубым в этом зеленом Нью-Йорке, где столько воды и майских цветов.

Дом Эдгара По.

- Дом По! Дом По! Дом По!..

- Простите, вы о чем?..

Молодежь пожимает плечами. Любезная старушка шепчет мне:

-  Точно, маленький белый домик, да, да, я слышала о нем, - и она порывается объяснить мне, где он находится, но ее износившаяся память тут же сбивается с верного пути. Никто не знает, где этот дом. И мы отправляемся туда, куда нас ведут полудогадки, и каждый раз его не находим. Может быть, это – бабочка?..

И все же он существует где-то в Нью-Йорке, похожий на беглое воспоминание о звезде или жасмине, о которых мы говорим, что видели их на кусте жасмина или на дожизненном небе – в детстве, в обмороке, во сне или в пору выздоровления...

И все же я встретился с ним, видел его на одной из улиц: залитый лунным светом фасадик из белых досок с белоснежным вьюнком на закрытой калитке, а за ней – покрытые нетронутым снегом три ступеньки, похожие на три белоснежные подушки, которые некогда вели в этот дом...

Уолт Уитмен.

-  Вы действительно хотите видеть дом Уитмена раньше, чем дом Теодора Рузвельта? В первый раз встречаюсь с подобным желанием!..

Домик – маленький, желтый – рядом с железнодорожным полотном, словно это дом стрелочника, на зеленой лужайке, обрамленной небольшими, побеленными известкой камнями, под одним-единственным деревом. А вокруг – бескрайняя равнина, открытая ветру, который метет ее и чуть ли не сметает нас, полируя скромный тусклый мрамор, который говорит летящим мимо поездам?

Место рождения

Уолта Уитмена

доброго седого поэта

родился 31 мая 1819 года

воздвигнуто колониальным обществом

Хантингтона в 1905 году.

Так как никакого сторожа не видно, я обхожу дом, пытаясь разглядеть сквозь окна: что внутри?.. Неожиданно высокий медлительный человек с бородой, рубашке и широкополой шляпе (точь-в-точь юношеский портрет Уитмена), невесть откуда  появившийся,  говорит  мне, опираясь на железную палку,  что не знает, кто такой Уитмен, что сам он поляк, что дом этот его и что у него нет  ни  малейшего желания кому-либо  его  показывать. И, пригнувшись, скрывается в доме, закрыв за собой игрушечную дверь…

Фото: Хуан Хименес