Невежественные знатоки моды и марок заграничных вин, духов и кремов…


          Савина и Кузьмина были ровесницами или почти ровесницами. Вся семья Кузьминых – театральная: отец – известный комик Александринского театра времён Каратыгина – Алексеев, оставивший записки. Сёстры тоже пошли по сценической дороге: одна, Матрозова, известна как хорошая провинциальная актриса, а другая, младшая, Мария Алексеевна, была режиссёром провинциальных театров.

Но Кузьминой не повезло. И у неё не было ни большого ума, ни образования и была она воспитанницей императорского театрального училища.

Она много рассказывала нам о нравах театрального училища. Они любопытны, и многое станет понятно при оценке того или иного явления в театральном мире прошлого, когда знакомишься с ними.

Могу судить, более или менее, только о женском отделении этого училища. Принимали туда девочек совсем маленьких, лет шести, по «подведомственности», – детей актёров, актрис и всяких служащих в ведомстве императорских театров, вплоть до сторожей и швейцаров. Экзамен на пригодность был таков: заставят пробежаться девочку по залу, а комиссия смотрит, правилен ли и лёгок ли бег. Если замечена неуклюжесть или кривизна, экзаменующаяся забраковывается.

В театральной школе учили наукам очень мало; история, например, сводилась почти исключительно к мифологии античного мира, так как атрибуты к истории древних богов часто фигурировали в балетах.

Кончали курс девушки совершенно невежественными, но весьма компетентными в некоторых сторонах жизни. Они в совершенстве знали моды, марки заграничных духов и кремов; как русских, так и иностранных вин; мечтали о ресторанах «Кюба» и «Медведь», чудесно разбирались в формах гвардейских полков, в чинах и орденах, знали, какая сумма нужна для «прожиточного минимума», чтобы жить в столице «прилично», имея свой выезд, ездить к Ментону и получать головокружительные удовольствия в Париже. Всё это они постигали твёрдо на двенадцать баллов к моменту окончания курса.

Интересен был этот момент окончания курса. К нему готовились девочки несколько лет подряд. Их ещё маленькими брали на спектакли балета и оперы, где они изображали пастушков и пастушек, амуров и гениев, жучков, мотыльков и стрекоз, чертенят и всякую малолетнюю нечисть, роли детей-статистов в уличной толпе. Хорошенькие девочки переходили в театре с рук на руки и слушали посулы успехов на сцене и в жизни среди будущих поклонников из «света». Возвращаясь в училище, они, возбуждённые за кулисами, получали обильный полночный ужин, причём на этом ужине часто присутствовали представители знатных фамилий из золотой молодёжи и великие князья. Девочек подпаивали дорогим вином; им дарили дорогие духи и конфеты; великие князья тут же дурачились и выскакивали из-за стола, изображали всевозможные па:

- Вот вам «батман»!

- Хорошо я делаю «антраша»? Заказывайте ещё!

- «Па де де!» - кричали, хлопая в ладоши, девочки.

Воспитанницы театральной школы твёрдо усвоили, что те, кто не имел частицы «де» и «фон» при иностранных фамилиях и у кого в гербе не было княжеской или графской короны – люди второго сорта. Красивые девушки метили на «покровителя» из великих князей.

Живя в училище, школьницы мало знали дом и родных. Когда в приёмные дни приходили их навещать в скромных косыночках, они косились на их убогие гостинцы, помня, какие роскошные подарки дарят им добрые и красивые молодые люди и пожилые «дяди» ночью, чтобы угодить сколько-нибудь, хоть лакомством привередливым дочкам.

А в будние дни воспитание было жёсткое. Холод в дортуарах и классах; форменное платье, сшитое для всех на одну мерку; скудная пища, грубое обращение. Старшим классам давалось право держать в подчинении младшие; эти старшие были беспощадны: они издевались, жестоко «цукали» маленьких и делали их своими служанками.

Выпускали к семнадцати годам совершенно «отшлифованную», знающую себе цену девицу в кордебалет на жалованье пятьдесят рублей в месяц. Из этих пятидесяти рублей нужно было ещё делать себе балетные туфли, давать одевальщице на чай и, кажется, иметь своё трико. Возвращаясь в лоно семьи, часто к бедным труженикам, девица сразу падала с неба на землю и проклинала день и час своего рождения.

Немногие, с выдающимя драматическим талантом, как Левкеева и Кузьмина, пошли в драму; для большей же части естественной дорогой был балет.

И тут происходили часто большие ошибки. Так, на знаменитую Преображенскую, некрасивую собой в своё время в школе положили штамп негодности, а впоследствии она заняла положение прима-балерины.

Характерную картину представлял собою школьный муравейник накануне выпуска. Все эти девушки заранее умоляли родителей сделать им «шикарное» белое платье, в котором они бы могли упорхнуть из своей клетки, и просили, чтобы за ними приехали «как можно приличнее», то есть в карете.

Даже дочь Кузьминой Нина, которую мать боготворила, неглупая и сердечная девушка, не выдержала тлетворного влияния школы и робко просила мать о «шикарном» выпускном платье и, конечно, о карете, нанятой напрокат. Впрочем, она сейчас же взяла просьбу о карете обратно, но платье ей было сделано, – помогла Марья Гавриловна Савина.

Как только она узнала о предстоящем выпуске Нины, она призвала к себе Надежду Александровну и сказала:

- Вот что, Надюра, я сделаю твоей Нине необходимый гардероб, – ты об этом не беспокойся. Давай потолкуем, что ей нужно.

А нужно было всё, от чулок и туфель до рубашки, пальто и шляпы.

Нина стала честно зарабатывать свой хлеб в кордебалете и уроками танцев. Но многие из воспитанниц театрального училища поступили иначе. Балерина Трефилова, очень хорошенькая и способная, сделала «блестящую» карьеру: за нею в школу приехала карета великого князя, одного из Владимировичей, и увезла в роскошно обставленную квартиру.

Числова была выбрана заранее, в последнем классе, великим князем Николаем Николаевичем. Сильного характера, расчётливая, Числова вертела великим князем, как хотела, и, чтобы чего-нибудь добиться у Николая Николаевича, нужно было «задобрить» Числову.

         Его шталмейстер выбрал себе одноклассницу Числовой Е.А.Андрееву, но женился на ней. Она ненавидела школу, из которой вышла, и, прямая, резкая, называла её «узаконенным заведением для подготовки девиц в великосветский публичный дом». Она говорила с отвращением:

- Если бы моя воля, я бы срыла эту школу до основания.

***

Савина протянула руку помощи Кузьминой и вытащила её на александринскую сцену, когда Надежда Александровна совсем погибала.

У меня случайно сохранилось письмо Кузьминой к матери: правда, оно без даты, но как будто относится к девяносто первому году. Письмо наполнено жалобами на тяжёлую жизнь, заботами о Нине. Уехав в Москву на заработки, она поручила моей матери навещать её в училище. Стоит привести из него маленькие выдержки: «Спасибо, что навестили моего чижика. Вот беда… ей нужны калоши, иначе ей домой нельзя на праздник… Я же, бедная, за три месяца заработала 100 рублей. Живу так экономно, потому приходится и к спектаклям то платочек, то перчатки… да сделала платье чёрное шёлковое за 55 рублей в кредит, без (него) мои роли немыслимы».

Вот в такое-то мучительное время Савина устроила Надежду Александровну на петербургскую казённую сцену. Кузьмина играла там уже старух.

Несколько раз мне приходилось видеть её в ролях старых ключниц в Островском и в современных пьесах тогдашнего репертуара. И мне, как любившей прежде эту актрису, теперь было жалко на неё смотреть: передо мною двигалась всё ещё молодая, изящно-стройная фигура, в нарочитом старушечьем гриме, в чепце или повойнике, с нарочитой интонацией и нарочитыми движениями, с молодым, нежным и мелодичным голосом Офелии и Луизы. Она «старилась», и ничего из этого не выходило.

Не знаю, слишком ли рано переменила она амплуа или её дарование было так узко, что она должна была закончить на молодой героине, – бог весть, но в Александринский театр её согласились взять только на роли старух.

Савина в это время ещё и не думала бросать героический репертуар, а они, повторяю, были или ровесницы, или почти ровесницы.

Савина сама, незадолго до конца жизни, перешла на роли пожилых и блестяще сыграла в «Холопах» княгиню, говорят, для неё написанную.

В последние годы жизни Кузьмина любила погружаться в воспоминания, часто ездила в убежища ветеранов сцены. В фойе харьковского синельниковского театра сохранился громадный её портрет, изображающий её в лучшую пору жизни, когда Владимир Иванович Немирович-Данченко посвятил ей свою пьесу «Шиповник».

На меня не действовали ходившие по городу слухи о том, что Савина сживает со сцены всех даровитых актрис, – я не переставала глубоко любить этот большой талант.

Она была не только даровитая, но и необычайно умная артиста.

В Петербурге, помню, светские дамы специально ходили смотреть, как одевается Савина: она была образцом хорошего вкуса. Она говорила своим ученицам:

- Никогда не следует одеваться экстравагантно, ловя последний крик моды. Лучше немного отстать, чем перегнать. Это будет лучший тон.

О ней говорили много дурного, говорили об интригах, которые она раскинула будто бы сетью на сцене. Много лет спустя случай свёл меня с её дублёршей Ильинской, соперницей, за мужа которой, Молчанова, Савина вышла замуж.

И, несмотря ни на что, у меня не поколебалось восклицание Савиной. Я вспоминала рассказы об отзывчивости Савиной, об отношении её к ученицам, полном внимания и заботливости.

Я знала, как она помогала Кузьминой, как она делала театральное приданое своим ученицам.

До Молчанова Савина была за красавцем офицером гвардии – Никитой Всеволожским.

Художник В.М.Максимов рассказал мне о нём приблизительно следующее:

- Я был учителем рисования у этого Никиты, когда он был ещё мальчиком. Ленивый и наглый, он уже и тогда подавал «блестящие надежды» на кутилу. Помню такую картину. Вечер у его родителей: ужин, а после ужина – недопитые рюмки и стаканы. Их много за длинным столом. И когда столовая пустеет, а сонная прислуга ещё не явилась прибирать, из-за портьеры показывается фигура подростка, на цыпочках подкрадывается к столу, оглядываясь воровато во все стороны, и быстро, с жадностью начинает опустошать содержимое рюмок и стаканов… Я увидел это случайно, поймав мальчика на месте преступления, стал стыдить. Он замахал на меня руками: «Молчите, не выдавайте!» Я угадал его будущее, когда задумал на эту тему картину. Я написал к ней этюды. Сюжет примечательный и психологический: будущий кутила.

Максимов угадал судьбу Никиты Всеволожского: он был яростным прожигателем жизни, бросавшим деньги на цыган, на кутежи в шикарных ресторанах, на кокоток, на карты. И Никита Всеволожский очутился в таком положении, что ему оставалось или пустить пулю в лоб, или отдать карточный долг, а заплатить было нечем.

На несчастье Савиной, тогда уже прославленной артистки, он покорил её сердце своей красотой. У неё были роскошные бриллианты – подношения публики. Она, не задумываясь, продала их, заказав предварительно поддельные по их рисунку, чтобы обмануть как близких людей, так и публику, а деньги отдала прокутившемуся офицеру.

Всеволожский женился на Марье Гавриловне, хотя жениться на актрисе считалось мезальянсом для гвардейца; ему, кажется, даже пришлось выйти в отставку, так как Марью Гавриловну могли не принять в его кругу. Женился и устроил из жизни Савиной ад…

Как-то Савина сказала:

- Я любила многих, но получала удары, и это меня приучило к осмотрительности. Приходится смотреть на многих – как на пешек, а на себя – как на фигуру.

Ал. Алтаев

На фото представлена гравюра из старинного журнала