Переделкинские встречи. Гийом Аполлинер – поэт и бригадир полка


          Дверь в купе отворилась, и в проёме возникла фигура в военной форме.

 Молодая девушка, сидевшая слева у окна, с некоторой тревогой посмотрела на незнакомца. Уловив её взгляд, он поспешил галантно представиться:

- Аполлинер Гийом, - и, расплывшись широкой белозубой улыбкой, добавил: - бригадир 38-го артиллерийского полка.

В ответ она, словно стесняясь, едва слышно пролепетала:

- Мадлен.

Вошедший, не обратив внимания на ответ девушки, выглянул в окно. Там, на перроне, стояла провожавшая его дама, изящная и стройная, зеленоокая и белокурая, с усталым лицом. Видно было, что это светская женщина, должно быть, знатного происхождения. Мадлен поспешно отвернулась от окна, почувствовав неловкость, какую всегда испытываешь, когда становишься невольным свидетелем интимной сцены.

- Замёрзнешь! Уходи! – потребовал мужчина. – Номер оплачен до полудня.

В тот же миг состав медленно тронулся.

Когда поезд отошёл довольно далеко от станции и перрон с дамой исчез из поля зрения, Аполлинер занял своё место напротив Мадлен.

Теперь она могла лучше его рассмотреть. Колосс с чуть короткими ногами, выпуклая под мундиром грудь и довольно крупная голова с маленьким кепи, сдвинутым на затылок. Красивый прямой нос, волевой тяжёлый подбородок (профиль Цезаря!) и неожиданно маленький пухлый рот. Глаза огромные, тёмные, как сливы.

Через пять минут они уже оживлённо беседовали. Дорожное знакомство, ни к чему не обязывающее, как всякая случайная мимолётная встреча, располагает к откровенности.

Её попутчик ехал, как и она, до Марселя, оттуда ему предстоял путь в Ним, где квартировал его полк. «Зачем господин Аполлинер ездил в Ниццу?» - спросила Мадлен, тут же поняв всю бестактность своего вопроса. Нисколько, однако, не смутившись, он отвечал, что захотелось… повидаться с друзьями и приятелями. И пояснил, что места эти ему хорошо знакомы, здесь прошли годы его ученичества.

Сам не зная почему, он стал ей рассказывать, что фамилия Аполлинер – это, собственно, псевдоним, образованный от его имени, данного при крещении – Аполлинарий. Настоящая же его фамилия Костровицкий. Дед его, поляк по происхождению, был приговорён за участие в восстании к ссылке, но бежал в Италию. И, как бы между прочим, заметил, что Аполлинер – это поэтическое имя.

Узнав, что перед ней поэт, и не скрывая своего восхищения, Мадлен решила блеснуть своими литературными познаниями и заговорила о Бодлере. Он живо подхватил тему.

Прощаясь на вокзале в Марселе, Аполлинер записал в блокнот адрес новой знакомой и пообещал прислать книжку своих стихов. Вернувшись в полк и погрузившись в однообразные, унылые будни воинской службы, Аполлинер вспомнил о своей милой попутчице. Возникла переписка, что для солдата всегда радость и лучше всякой награды.

Правда, Мадлен не единственный его адресат. Одновременно он пишет Луизе де Колиньи-Шатийон (он называет её Лу) – той самой женщине, что провожала его на перроне в Ницце, своей давней привязанности. Познакомились они ещё до того, как он добровольно вступил в армию в конце 1914 года. Собственно, в солдаты он подался, можно сказать, из-за неё. Это случилось тогда, когда понял, что он для неё лишь незадачливый ухажёр, не смеющий рассчитывать на серьёзную сердечную взаимность. Привыкшая к поклонению, Лу позволяла ему любить себя, флиртуя, играла с ним. Он сходил с ума, думал о ней, писал, писал пылкие послания, в которых утончённые комплименты соседствовали с чувственными восторгами, распалёнными несколькими поцелуями, которые она подарила ему.

Записавшись добровольцем и отправляясь служить в Ним, он пишет ей… Однажды Аполлинера вызвали к воротам казармы. Каково же было его удивление, когда он увидел там гордую Лу. Она пришла сама, чтобы наградить своей любовью его, простого солдата.

Неделю она пробыла в Ниме, было несколько свиданий в гостинице; потом в Ницце и Марселе. Встречи эти, их обжигающий чувственный накал, эхом отозвались в переписке поэта, в его стихах, необычайных по искренности и красоте. Взаимность, которой он так долго добивался, стала для него источником поэтического вдохновения. Но, увы, рай длился недолго. Верная себе, переменчивая и капризная, Лу покинула его, не оставив никакой надежды на возвращение былых отношений.

«За эти два месяца ты уничтожила меня! Каким-то чудом я не заболел воспалением мозга, но уверен, что страдаю анемией мозга. Я понимаю всякие чувства и уважаю их, но и ты тоже попробуй понять всё, что я перестрадал!»

Несмотря на разрыв, он всё ещё продолжал писать ей пламенные письма, часто облекая их в форму стихотворных посланий.

Встреча с Мадлен стала для него новым сентиментальным путешествием в иную страну. Похоже, на этот раз это бегство от неудачной любви к Лу.

Скоро его письма к юной Мадлен становятся более откровенными.

В рассказе о солдатской жизни он всё чаще, как бы представляясь ей, описывает своё прошлое, анализирует характер, говорит о привычках и склонностях. Словом, рисует автопортрет.

Как бы между прочим, он посылает ей фронтовой сувенир – собственного изготовления колечко из алюминиевого взрывателя. В обмен на этот знак своего расположения он просит Мадлен прислать её фотографию. Получив снимок, на котором изображено «прелестное существо с голубым взором и упрямым носиком», он умоляет чаще писать ему. «Прошу помнить, что, написав мне однажды, вы взяли на себя определённую ответственность, маленькая моя волшебница. Обязанность ваша – писать мне часто, очень часто. Прошу вас об этом, более того – требую, если только позволите».

Продолжая игру, шлёт ей кусочек берёзовой коры со стихотворением на ней и такой припиской: «Моя берёзовая кора красива, но не так, как вы. Пожалуйста, сожгите её, вы почувствуете острый аромат и в клубах голубого облачка, которое поднимется кверху, постарайтесь вычитать… не скажу что, но мою мысль. Я позволил себе поцеловать вашу руку на фотографии».

Вместе с письмами он продолжал посылать ей нехитрые солдатские сувениры: чернильницу из взрывателя, пуговицу от немецкого мундира, пряжку трофейного ремня, свои шпоры и квитанции на полученное обмундирование и даже кусочки цветного стекла от витражей Реймского собора, обстрелянного немецкой артиллерией. Пересылает он ей и письма друзей, видимо, полагая, что так будет надёжнее: мало ли что с ним может случиться на фронте.

И Мадлен сохранит эти весьма ценные письма, даже сбережёт присланную Гийомом тетрадку со стихами, посвящёнными одной из его бывших возлюбленных, Мари Лорансен.

Так, возбуждённый эпистолярно разжигаемой любовью, он переходит к объяснению в любви.

Остаётся ждать её ответа.

Мадлен оказалась смышлёной ученицей. Она жадно впитывала уроки науки нежности, которые щедро преподавал ей Гийом. Девушка, достаточно подготовленная его наставлениями, поддавшаяся любовной педагогике и не на шутку влюбившаяся, отвечает на его признание.

Через несколько дней в ответ на вновь полученные её уверения в любви он считает долгом исповедоваться перед ней в своих прежних «путешествиях». Впрочем, она сама задала ему вопрос, мучивший её со дня их знакомства: кто была та дама, которая провожала на перроне в Ницце?.. Это прекрасная и несчастная женщина, - сообщает он Мадлен, - жизнь будет наносить ей всё новые раны, ибо она всегда будет игрушкой в мужских руках и ничем больше. Говорю это не потому, что я циник, я почти полюбил её, и ей удалось, во всяком случае, одно – развеять мою боль, поэтому я ей благодарен и навсегда сохраню к ней дружеское чувство, но ничего больше. Характер у неё не обычный, так же как и её высокое происхождение. Игра кончилась, но мы переписываемся без неприязни. Она в Вогезах, на фронте, рядом со своим самым близким другом. Желаю ей, чтобы жизнь её сложилась как можно удачнее».

          И дальше спешит успокоить Мадлен: в его былых увлечениях нет ничего такого, что отдалило бы их друг от друга. Всё это теперь не имеет оснований для беспокойства. Он запрещает тревожиться на этот счёт раз и навсегда. Больше не намерен к этому возвращаться. И, как бы желая окончательно её успокоить, восклицает: «Если бы я встретил такую Мадлен раньше, всё сложилось бы иначе».

Не надо удивляться, что он, мягко говоря, сгладил, а точнее сказать, исказил подлинные обстоятельства своих отношений с прежней возлюбленной. Ведь он рисовал её портрет в письме, адресованном той, которой только что признался в любви. Гийом не поведал Мадлен и о том, что продолжал поддерживать отношения с этой дамой, которую она видела однажды в Ницце. Более того, чуть ли не ежедневно он посылал Лу письма с посвящёнными ей стихами и любовными признаниями. Это были гимны любви, полные такого чувственного порыва, таких интимных подробностей, свидетельства такой любовной муки, что и после смерти Аполлинера та, кому они были адресованы, долгие годы запрещала их публиковать.

Но как объяснить эту двойственность любовной переписки Аполлинера?

Получив однажды от Мадлен веточку засушенной сирени как знак любви и преданности, Гийом, охваченный восторгом благодарности, в порыве признательности пишет ей письмо и просит её руки. Отныне Мадлен его невеста. В его фронтовой записной книжке появляется запись: «Теперь начинается новая жизнь». В окопах, где так сладко спится под далёкий гул орудийной канонады бошей – будто кто-то выбивает ковры, его преследуют трогательные сны. В них очаровательное видение, похожее на Пана, – бога лесов, предстаёт перед ним в обличье женщины – воплощения красоты мира. «О моя дорогая Богиня, дорогая, злобный разум Вселенной, который мне уготован, как уготована мне ты».

Поэт просит Мадлен чаще писать. Он восторгается умом, образованностью своей любимой. «Всегда я искал женщину, которая была бы мне ровней и в то же время вся принадлежала бы мне, даже больше, даже безраздельнее, чем могла бы принадлежать женщина ниже тебя по духовным качествам, ибо умственное равенство ставит нас с тобой в один ряд». И добавляет, что удивляется её уму, о чём говорят её письма, с этим уважением может сравниться только его любовь.

Его письма становятся всё неистовее: «Я обожаю тебя, тебя, которая соединяет в себе чувственность вакханки и интеллектуальность Виттории Колонны, а также пылкую мистику святой Терезы.

Теперь ночь, непроглядная ночь, перестрелка слышится со всех сторон, она смешивается с тем особым гулом артиллерии бошей, доносящимся уж не знаю откуда. Шальные пули долетают до наших позиций и умирают здесь, издавая жалобный плач».

Невеста военных ночей так и не стала его супругой. В декабре во время отпуска Гийом отправился на пароходе в Алжир, чтобы истребовать официального согласия на брак у семьи Мадлен.

Незадолго до этого ему пришлось пережить страшные девять дней. Оказавшись на передовой и сообщая ей об этом, он делает в письме приписку: «Да хранит меня твоя любовь». Эти девять дней напряжённых боёв запомнились навсегда. Всё это время он не умывался, спал, если случалось, прямо на голой земле, кишащей насекомыми и всякой дрянью, не было воды, которой хватало только на то, чтобы наполнить аппарат Вермореля на случай постоянно ожидаемой газовой атаки. Его преследуют мрачные мысли. «Если я попаду в плен или пропаду без вести, жди меня. Если умру, оставлю тебе всё, что у меня есть. Пусть письмо это будет свидетельством и завещанием. Не перестаю думать о тебе и уверен, что эта мысль охраняет меня, дорогая; обещаю тебе не вызываться добровольцем на опасные дела. Однако не собираюсь скрывать от тебя, что опасность здесь – вещь постоянная и всё слишком серьёзно».

«Ах, дорогая моя, как хочется к тебе!» И – о чудо! Его мольбу услышал бог войны, смилостивился. После девяти дней ада совершенно неожиданно накануне рождества приходит разрешение на отпуск. Не помня себя от счастья, Аполлинер оставляет фронт и мчится к невесте в Оран.

Здесь по прибытии всё, казалось бы, шло чинно и благородно. Согласие матери Мадлен (отец её умер) было получено, невеста, убаюканная вниманием жениха, писавшего ей не только страстные письма, но и прелестные любовные стихи, клялась ждать и быть верной до гроба. Но любовь, полыхавшая на бумажных страницах, при свидании несколько поугасла. Во всяком случае, рассудительная невеста решительно охладила пылкие надежды нетерпеливого Гийома. И вскоре он начал испытывать не то чтобы отчуждение среди в общем-то малознакомых ему людей, но что-то вроде неудобства, будто оказался не в своей тарелке.

Не побыв намеченного срока (рассчитывал на две недели), он возвращается сначала в Париж, а оттуда на фронт.

В письмах к Мадлен он всё ещё повторяет: «Я всё время в мыслях о тебе». Пишет, что, будучи в Париже, рассказал своей матери об их обручении, сообщает, что берет, долго служивший ему, теперь заменён фуражкой лейтенанта, что он простужен, не курит, все свободные минуты отдаёт стихам и мечтает лишь о том, чтобы эта война наконец «показала им всем свой зад».

Полный мрачных предчувствий, он лихорадочно набрасывает слова о том, что они выступают на передовую. «Пишу наспех, уже в каске. Не знаю, что с нами будет». И вновь повторяет слова завещания: «Отказываю тебе всё, чем владею, и пусть это, если потребуется, послужит завещанием. Надеюсь, что в данный момент ничего не произойдёт. Обожаю тебя. Погода великолепная. Хочу, чтобы ты была сильна теперь и всегда. Твой Ги». На другой день в письме от 15 марта 1916 года он пытается рассказать о том, что пережил накануне, впрочем, описать это невозможно и невозможно себе представить.

Следующая весточка поступила к Мадлен в виде открытки от 18 марта. Написанный карандашом текст прыгал, словно писали во время сильной тряски, буквы были неразборчивы и читались с трудом.

«Любовь моя, вчера меня ранило в голову осколком снаряда 150-миллимитровки, который пробил каску и проник в голову. Каска спасла мне жизнь. Меня превосходно выхаживают, и, судя по всему, всё это не слишком серьёзно. Напишу, как только смогу. Твой Ги».

Рана, полученная в голову чуть выше правого виска, оказалась значительно серьёзнее, чем полагали. Он уцелел просто чудом. Несмотря на то, что слишком измучен, он находит силы чуть ли не ежедневно сообщать Мадлен о своём самочувствии, беспокоится, что со времени ранения не имел от неё ни одного письма.

Операция, сделанная в полевом госпитале в день ранения, казалось, прошла удачно. Его эвакуировали в Париж, где должно было завершиться лечение.

Между тем ему предстояла ещё одна операция, так как мучили головные боли. Гийом запрещает Мадлен приехать: не хочет, чтобы она видела его в положении тяжелобольного, забинтованного. Мадлен уловила перемену интонации его писем, они стали суше, короче, несмотря на постоянный рефрен в конце: «обожающий тебя», «любящий тебя».

В душе росла тревога, интуиция подсказывала: дело не в этом. Странным показалось письмо, в котором он просил прислать ему его блокноты, артиллерийское удостоверение, а также перстень с золотой печаткой и кольцо с круглой немецкой пуговицей. Мадлен предчувствует недоброе.

В сентябре от Гийома приходит новое письмо. «Моя маленькая Мадлен, в последнее время чувствовал себя хуже, должно быть, это приближение осени. У меня частые затяжные припадки головокружения. Я стал слишком вспыльчивым. Посылку получил, за которую очень благодарю. Я не нашёл в ней заметок, о которых писал. Речь идёт не о заметках, касающихся артиллерии, а о записках, которые я делал, когда был в артиллерии. Там есть рассказы канониров, я их записал и хочу использовать… Хотелось бы также иметь второй экземпляр «Ящика для снарядов», который хранится у тебя… Наш полк со славой прошёл свой путь, и ему отдаются должные почести. По-видимому, из прежнего состава никого не осталось. Но награда была прикреплена к нашему полковому знамени. Мои боевые товарищи почти все погибли. У меня не хватает мужества написать полковнику и узнать подробности. Я слышал, что и он тоже был ранен.

Всё это просто чудовищно; не знаю, что и сказать, - слишком уж страшная картина. Целую тебя, Ги».

Это было последнее его письмо.

Организатор и ведущий: Гера Армадеров

1990 год

Фото - Гийом Аполлинер