Однажды субботним вечером. Часть 1


У нас в семье все очень любили вспоминать о Киеве. Видно, уж очень там была насыщенная, до краёв, жизнь.

С утра до ночи тогда в нашем доме на Левашевской толклись разнокалиберные люди. Агин, сидя за рисованием, прислушивался к сердитому голосу нашей экономки Аксиньи:

- Та чего чипаетесь до буфету? Нема больше вина. Чи буду зачинать для вас новую бутылку?

И обидчивые возгласы:

- Когда же Владимир Дмитриевич отказывал артисту в рюмке водки?

Застав эту картину спора Аксиньи с актёрами, отец, смеясь, разрешал открыть новую бутылку. Беспечные, как птицы, и часто голодные люди в сущности хозяйничали в нашем доме, как в своём собственном.

Когда они уходили, отец спрашивал у Александра Алексеевича:

- Что скажете?

- А что надо сказать?

- Вы – художник, значит физиономист, психолог. Вы должны хорошо понимать их сущность.

Агин благодушно усмехался.

- Все на подбор, как говорит народ: «В брюхе щёлк, а на брюхе шёлк». Особенно дамы – последние гроши «распудривают». А насчёт психологии я вам скажу вот что: обращали внимание на Самсонова?

- Желчный, больной человек. Жизнь у него тяжёлая: жена морфинистка. Сам пьёт, кажется, запойно. Причём образование получил высшее, с Добролюбовым был приятель. Не ко двору он в театре.

- А почему пьёт? – спросил Агин. – Знаете, что он сказал раз среди товарищей? «У меня, говорит, мускул смеха атрофировался». А комик Сахаров ему в ответ: «Это что за беда, ежели у Мармеладова мускул смеха атрофировался? А вот ежели он у меня, у Робинзона – Аркашки, исчезнет, тогда мне – могила».

- Но таланты, Александр Алексеич, незаурядные таланты?..

Художник тогда внимательно, чуть прищурясь, взглянул из-под очков на отца.

- Вы не посидите ли у меня сейчас немного на натуре, Владимир Дмитриевич? Вот таким бы энтузиастом вас изобразить…

- Охотно. Но что вы скажете о талантах?

- Несомненно, что между людьми, бывающими у вас, есть и недюжинные таланты. И даже большие, как Фанни Фёдоровна Козловская, Дубровина, Барышева, Самсонов. Но таланты эти нередко голодают… И это невыносимо досадно в простом расчёте на развитие сценического искусства. Пожалуйста, милый мой, не опускайте печально голову. Думайте об их талантах, а не о голодных желудках. Я сейчас…

Он закрыл холстом начатый портрет девочек Рокотовых. Три подростка намечены углём: рама окна, а из окна, из-за горшков с цветами, смотрят все три, такие разные как по характеру, так и по наружности: некрасивая старшая Наташа, но с живым, необычайно подвижным лицом; средняя Катя, брюнетка, с глазами украинской мадонны, и младшая, вся в золотых кудрях, с большими карими мечтательными глазами. На другом мольберте уже стоял подрамник с начатым портретом отца.

Водя по холсту длинным, точно очинённым углём, художник говорил:

- Древние мастера, работая, старались занимать свои модели пением и музыкой, чтобы вызвать весёлое, бодрое выражение. Я не древний мастер, а просто ри-со-валь-щик, - сказал он своё словечко, - но хочу, чтобы у вас не было кислого выражения скуки, а потому занимаю вас беседой. Прескверный попался уголь… дерёт, как щепка… Но продолжим разговор об актёрах. Уехал от Бергера Самсонов, и теперь станет он колесить матушку Россию с пятаком в кармане. Может, придётся считать верстовые столбы, двигаясь по способу пешего хождения, и где-нибудь помереть на дороге. И не будет жалеть. Чем порадовала его жизнь? И разве мало на этой торной дороге недооценённых талантов? Не знаете ещё вы, милый человек, горемычной актёрской жизни… Но прошу философски относиться… а сам только о них и говорю, о горестях… Впрочем, утешайтесь: в нашей антрепризе они отогреют и души и желудки, наши актёры. Так и льнут к вам от мала до велика. Пожалуйста, не шевелитесь: сейчас схвачу в ваших глазах то, что мне надо…

А вечером, в той же комнате за круглым столом, у большой лампы на бронзовом постаменте с бюстом жеманной дамы, Агин в кругу своей новой семьи, потому что наша семья – его семья. Это суббота, а в субботу, как в то время всегда под праздник, спектакля в театре нет, отец дома, и должны собраться друзья – не в обычную полночь, после спектакля, а раньше.

После обеда, чуть зажжён свет, отец читает вслух. Он читает хорошо, хотя сильно грассирует, и приносит всё интересные вещи: Писемского, Данилевского, Салиаса, Марка Вовчка, - тех авторов, которыми тогда увлекалась интеллигенция.

Агин рисует акварелью узор для вышивания матери; рядом примостились со шнурком на рогульках девочки, двое мальчиков прилаживали удочки, а с другой стороны матери восседала в кресле жившая у нас тогда старая дама в кружевной наколке, нетерпеливая, с деспотическими замашками, немного жеманная. Она, конечно, критиковала и вышивку и рисунок. Цвета не те. Шерсть не та. Канва слишком крупна. Оттенки никуда не годятся. Сюда нужен шёлк, а не гарус и не берлинская шерсть. И шёлк не «шемаханский», а непременно «филозель». Сорок лет назад у неё было вышито таким шёлком бальное платье, и она была восхитительна, - сам Пушкин это находил…

Так капризно говорить знаменитая Анна Петровна Керн, во втором браке Виноградская. Она живёт у моих родителей давно, на их иждивении, живёт со всей семьёй, в ожидании каких-то будущих благ. Она никак не может забыть, что когда-то была обаятельна и вдохновляла самого Пушкина, и любит напоминать об этом каждому к месту и не к месту.

Бок о бок с нею её верный раб – муж, на двадцать лет моложе её, но всё ещё влюблённый в этот памятник пушкинской эпохи. На морщинистом лице жены он видит прежнее очарование и во всём ей поддакивает.

 

Перерыв. Слушатели вытирают слёзы. Грусть туманит большие кроткие глаза матери. У Анны Петровны вырывается со вздохом:

- Странная, однако, пошла теперь литература! Она должна развлекать, а тут какое-то неприятное ковырянье… Лучше бы почитать Марлинского или Дюма…

В передней звонок. Начинают собираться гости. Мать говорит девочкам:

- А вы опять разбросали свои башлыки, милые лентяйки. Соберите скорее, сейчас будем музицировать.

Мальчики уносят свои рыболовные принадлежности, девочки – красные башлыки, специально купленные для них оригиналом отцом и разбросанные по стульям ещё с момента возвращения из гимназии.

Агин как-то боком подходит к матери с таинственным свёртком в руках. Лицо у него сконфуженное, виноватое. И в то время как старушка Керн кокетливо поправляет перед трюмо свой фаншон, он, путаясь и смущаясь, торопливо шепчет:

- Дорогая, прекрасная женщина… вы знаете, как я люблю и уважаю вас, и поймёте, и простите, и не станете гневаться… Я не могу его принять… Я подумал и не могу…

- Такой пустяк? Почему?

Он смотрит на неё ласковыми близорукими глазами и отвечает вопросом на вопрос:

- Скажите, вас оскорбляет вид киевского «слоёного пирога»? Но не могу же я, будто по волшебству, превратиться в киевское «сухое варенье» от знаменитого кондитера Балабухи?

А мать говорит и, конечно, с дрожью в голосе:

- Не надо шутить, Александр Алексеевич… Разве я хотела вас обидеть, когда, покупая с мужем башлыки для девочек, купила и вам, как родному? Но только не красный, как им, а обыкновенного верблюжьего цвета.

Тогда он взял её обе руки и прижал к сердцу тем жестом, когда не хватает слов, и сказал серьёзно:

- Уверяю вас, что мои платки отлично защищают меня от холода, а лишнего мне ничего не надо. Вы хорошо знаете моё к вам отношение, но подарком не надо… прошу вас… не надо…

Художник смеялся.

- Плохая же вы счётчица. Не понимаете, что я получаю от вас несравненно больше, чем даю: я имею у вас всё, что мне надо, даже семью. К чему же мне ещё плата?

И тихонько положил свёрток на диван, рядом с вышиваньем.

Комната полна гостей. Это всё люди искусства.

Здесь и певцы, и певицы, и драматические актёры. Дети отосланы спать; мать садится за фортепиано аккомпанировать известному тенору Фёдору Петровичу Комиссаржевскому, приехавшему в Киев на гастроли. Он поёт с молодой певицей оперной труппы Бергера А.А. Сантаганно – Горчаковой из «Жизни за царя» Глинки:

И миром благим про-цве-тёт!

Вот замирает последняя нота, раздаются рукоплескания. И вдруг томный голос:

- Милый Фёдор Петрович, спойте романс, посвящённый мне…

- Ну, села на своего конька! – бормочет на ухо матери Комиссаржевский и прикидывается непонимающим. – Это какой же, уважаемая Анна Петровна?

- «Я помню чудное мгновенье…» Вы его так божественно поёте.

Комиссаржевский преувеличенно почтительно раскланивается и снова придвигается к фортепиано. Мать разворачивает ноты.

Она всегда рассказывала с волнением, как всё это вышло нехорошо, когда за первыми аккордами аккомпанемента прозвучала первая фраза:

Я помню чудное мгновенье…

На лицах слушателей застыло недоумение. Чёрные глаза Горчаковой с каждой нотой выражали всё больший и больший ужас. От конфуза плечи матери ёжились и пригибались к клавишам. Массивная фигура длинноволосого Лярова, баса из оперы Бергера, склонилась к Агину; слышался его театральный шёпот:

- Голубонька моя, Александр Алексеич, что же это он? Зачем же детонирует?

У Агина был прекрасный слух, и ему ли не знать этого романса. Сколько раз у Брюллова, на пирушках «братии», слышал он его в исполнении самого Глинки!

- Я шептала Комиссаржевскому, - говорила мать, - я умоляла его: «Фёдор Петрович, не надо так жестоко шутить». Но он продолжал. Оборачиваясь к Анне Петровне своим красивым лицом с ястребиным профилем, невероятно буффоня, он выражал нарочитое чувство восторга и обожания.

Прижав руки к груди, закатывая прекрасные синие глаза, он безбожно детонировал: «Как гений чистой красоты!» А у бедной вдохновительницы Пушкина по морщинистым щекам текли слёзы. Она ничего не замечала и восторженно улыбалась. Я снова сказала с мольбою: «Перестаньте же шутить, Фёдор Петрович». Тогда Комиссаржевский тряхнул своими длинными волнистыми волосами и закончил романс в тоне; только одни глаза его смеялись. А в это время Агин, с олимпийским спокойствием следя за этой сценой, набрасывал что-то в альбом. То были портреты присутствующих, и, надо сознаться, он некоторых не пощадил.

- Кого не пощадил? Комиссаржевского и Керн? – спросила я.

 

- И не только их. Возле Анны Петровны сидели её муж и сын, оба долговязые, рыжеватые, с лошадинообразными неумными лицами. Я слышала шёпот «Шурона», как нежно называла его мать: «Папаша, мамаша так расчувствовалась, что завтра же начнёт гонять нас с тобою по всему Киеву искать ей розовую конфетку, точь-в-точь такую, как получила она когда-то из рук самого Пушкина».

Ал. Алтаев

(М.В. Алтаева-Ямщикова) 

Фото - Галины Бусаровой