Однажды субботним вечером. Часть 2


Из рассказов домашних, часто отрывочных, я знала много о нашей семье, которая стала с конца 1871 года и семьёй Агина.

Мы жили особенной, своеобразной жизнью. Отец, бывший губернский (псковский) предводитель дворянства, богатый помещик; он в то же время участвовал в комиссии по освобождению крестьян, но ещё раньше, как только получил от деда имение и крепостных, объявил их свободными и наделил землёй. Когда впоследствии мне пришлось глухой осенью, в распутицу, незадолго до рождения ребёнка, ехать сто шестьдесят вёрст по псковским дорогам в дрянном тарантасе и на одном постоялом дворе узнали, что едет дочь Рокотова, точно из-под земли выросла коляска на шинах, явились свежие лошади, и мучительная тряска кончилась. Прошло более тридцати лет с тех пор, как отец отказался быть рабовладельцем, но окрестные крестьяне помнили его и говорили: «Мы старое добро не забываем».

Впрочем, деревню отец не любил, и судьба занесла его в Ковно, где тогда вице-губернатором был первый муж матери Ф.И. Львов. Мать вышла замуж без любви, и умный, образованный, с широкими взглядами Рокотов произвёл на неё сильное впечатление. Она была миловидна, и прекрасная музыкантша; обладала той мягкостью и женственностью, которые производили чарующее впечатление как на мужчин, так и на женщин. Любила читать, и когда отец приносил ей новинки литературы, она жадно на них набрасывалась. Разве мудрено, что они полюбили друг друга? Но у неё было пятеро детей, у него трое, и обоих связывал брак.

Мать хотела подавить в зародыше чувство и просила мужа устроить так, чтобы не встречаться с нравившимся ей человеком. Но Львов не придал значения этой просьбе, а когда заметил, что женой его серьёзно увлекается «этот чудак-шестидесятник», вызвал его на дуэль. Узнав о готовящейся дуэли, мать бросилась к Рокотову, умоляла не стреляться. Отец послал Львову записку: «На дуэль явлюсь, но стреляться не буду; стрелять можете вы; я – противник убийства». Результатом было то, что Львов застрелился…

Мать осталась с пятью детьми без всяких средств. Она не захотела жить за счёт богатых родственников и поселилась в Киеве с отцом без брака. Всё своё большое состояние отец предоставил во владение первой жены и трёх детей и на оставленную небольшую сумму открыл библиотеку и газету.

Мать стала работать… Состояние вернулось к отцу лишь после смерти жены, умершей от холеры. Тогда он задумал новое дело: народный театр. Вот в эту-то пору и познакомился с ним Агин.

До Агина и раньше доходили слухи об отце. В городе говорили, что этому чудаку в русской рубашке и поддёвке не в пору богатство. Он окружал себя разношерстной молодёжью, голодными актёрами, лохматыми студентами. И, наконец, его советником стал учитель рисования, которого в Киеве звали «Слоёный пирог».

И отец и мать ни с кем из киевской аристократии не сходились. Если они были несколько ближе к попечителю учебного округа Антоновичу, то, наверное, только потому, что за Антоновичем в юности водились кое-какие «грешки», во время учения в Московском университете. Толковали о дружбе Антоновича с «крамольниками», в том числе с Герценом; судачили о ссылке Антоновича за участие в какой-то политической организации.

А «Слоёный пирог» чувствовал себя у Рокотовых, как рыба в воде.

Жизнь в нашей семье походила на котёл, в котором вечно бурлило и кипело: бурлило в редакции «Киевского вестника»; бурлило в театре за кулисами, куда отец теперь ходил каждый день вместе с Агиным; бурлило и дома, где после спектакля собирались актёры. Спокойная тишина царила только в библиотеке.

Бергер соблазнил отца стать во главе драматической труппы. По контракту он содрал с непрактичного дилетанта четыре тысячи – тогда целое состояние. Отец ухватился за любимое дело особенно горячо, так как к этому времени его газета была закрыта цензурой за «либеральное направление».

Народный театр – это была давнишняя мечта моего отца. И теперь труппу для этого театра он подобрал хорошую, крепкую; репертуар публике нравился.

Все свои планы, выбор пьес, столкновения с Бергером, удачи и неудачи, распределение ролей, отношения с труппой, постановки, эскизы грима и костюмов, наконец всякие трения отец обсуждал неукоснительно с Агиным.

- Для этих дешёвых спектаклей, - говорил Агину горячо отец, - у меня будут и гастролёры, но гастролёры первосортные, как первосортный декоратор. Посмотрите, пожалуйста, намеченный репертуар; ежели что не одобрите, Александр Алексеич, мы потолкуем. Немало вы видели хорошего на своём веку.

Мать вспомнила, как они засиживались до поздней ночи, обсуждая репертуар, планы постановок, актёрские силы. И лишь далеко за полночь Агин плёлся на окраину, в свою чердачную конуру.

Александр Алексеич видел, что у отца большие способности к рисованию, и учил его гриму, и отец, увлёкшийся новым искусством, помогал актёрам гримироваться, а впоследствии певшему у Бергера Стравинскому – создать облик Олоферна в опере Серова «Юдифь». Стравинский потом считался блестящим исполнителем этой партии.

Как-то раз отец вернулся из театра очень озабоченный и спешным шагом прошёл в гостиную, где в кресле, на обычном месте, нашёл читающего книгу Агина.

- Александр Алексеич, на вас у Бергера вся надежда. Да и сами вы можете кое-что заработать.

При слове «заработать» Агин, конечно, недоумённо посмотрел на отца. В последнее время он как-то особенно мало думал о заработке. Прозвище «Слоёный пирог» его нисколько не беспокоило; потребности его были невелики, - вот разве только табак, да и то он курил дешёвый и немного, а на кормёжку не надо – сыт в рокотовском доме. За стол даёт уроки старшей девочке и, кроме того, начал целый ряд портретов этой семьи.

- Заработок – вздор, - усмехнулся художник, глядя из-под очков смеющимися глазами. – Виноват, впрочем, не учёл… приходила за деньгами прачка, да и за комнату скоро платить придётся. Я даже собирался на этот случай взять какой-нибудь урочишко у «местной аристократии».

- Можно пока и без этих уроков обойтись. Бергер ищет, кто ему сделает голову Олоферна для новой постановки. Я указал на вас. Могу выхлопотать у него более или менее приличную сумму за эту бутафорию.

Агин уже засветился творческой радостью.

- Вот чудесно! Голова Олоферна! Восток, настоящий Восток! Скажите, что я согласен. Вы видели Олоферна в моих иллюстрациях к «Ветхому завету»? Как вам кажется, подойдёт?

***

Мне было лет пять, когда мать показала мне квадратную шкатулочку белой лакировки, отделанную затейно никелем.

- Это тебе оставил в наследство твой крёстный отец, большой художник, Александр Алексеевич Агин, - сказала она.

В голосе её звучали тёплые ноты.

У красивой шкатулочки был ключик, и это определило для меня тогда её особенную ценность. Я немедленно начала упражняться в открывании замка.

- Александр Алексеевич был очень беден, и после него немного осталось наследства, - продолжала мать, показывая мне оставшиеся вещи его. – Вот тут снимок со старинной киевской иконы, а здесь ящик с красками; вот тарелка, миниатюра да два альбома. Но я тебе пока не отдам всего: ты слишком мала. А шкатулочку можешь взять.

Я взглянула на «наследство». На меня с тарелки смотрела дивчина в венке, склонившаяся над ручьём, держась за ветки плакучей ивы, «написанная сепией», как объяснила мне мать; на крошечном кусочке бумаги был нарисован карандашом какой-то сказочный за́мок, окружённый деревьями. В одном альбоме мелькали рисунки: леса, сады, поля, речка, болотца, в другом – карандашные рисунки чередовались с яркими картинками, - и до чего они мне понравились! Вон дивчина в разноцветном венке с лентами, и какой с нею весёлый парубок: снял смушковую шапку и пляшет гопака, а у дивчины – красные чеботы с подковками… Вот и степь; идут волы, медленно переступая ногами, и смотрят лениво большими добрыми глазами. Так и кажется, что колёса скрипят… На возу чумак… смешной чумак: усы длинные, на голове шапка кудрявая, а сам не то спит, не то дремлет… А вот ещё голова этого же самого чумака, только большая и смеётся… Смотрит, как живой…

Всё это мать унесла и спрятала вместе с ящиком, в котором лежали бесчисленные тускло-серебряные тюбики, перепачканные разными красками, и несколько кистей…

Мне было жаль, что не удалось порисовать… Но шкатулочка с ключиком меня совершенно утешила.

Теперь от этого наследства у меня остались только икона и миниатюра; альбом с видами и краски родители решили отдать брату, у которого оказались способности к рисованию и лепке. Мой альбом и тарелка с другим моим имуществом остались у мужа – когда я с ним разошлась, он отказался выдать мне паспорт и вещи… Шкатулочкой я долго забавлялась и успела сначала испортить замок, потом забыла её в палисаднике; блестящая отделка потускнела и заржавела.

Прошло много лет. Я была в рисовальной школе и заинтересовалась художником Агиным. Мать с удовольствием начала о нём рассказывать. С тех пор мы часто говорили о создателе гогольских образов; о моём крёстном отце вспоминала и старшая сестра.

Мать рассказывала:

- Появился на нашем горизонте Агин в Киеве в один из тусклых ноябрьских дней тысяча восемьсот семьдесят первого года. Отец твой ведь издавал прогрессивную газету «Киевский вестник», скоро, впрочем, закрытую цензурой; тогда он основал библиотеку, в которой с ним вместе работала и я. Но его с юности тянуло к театру; он участвовал в любительских спектаклях. Был горячим поклонником Рашели, из рук которой получил портрет, а в раннем детстве имел от Варвары Асенковой подарок – серебряного гусарика – игольник, пожертвованный им впоследствии в музей-фойе Александринского театра в Петербурге. Немудрено, что отец увлекался и во время нашей жизни в Киеве местным театром, хотя сам ещё не был актёром. И вот представь: весь городской театр пестреет афишами; аршинными буквами мелькает имя итальянской актрисы Ристори, в то время достаточно известной в Европе. Публика осаждает кассу; билеты перекупают у барышников. На слабо освещённой свечами сцене идёт репетиция; слышна французская речь; силуэтами намечаются одетые в пальто приезжие актёры и зябкая, кутающаяся в меха итальянская знаменитость, а в это время в вестибюле, в уголке, копошатся и переговариваются вполголоса свои, местные актёры, «экземплярчики голодные», как говорил о них с ласковым сочувствием твой отец. Как сейчас, вижу в уголке сгрудившихся несчастных актёров, в подбитых ветром пальтишках, актрис в потрёпанных мехах, выдавливающих искусственно-беспечную улыбку… 

Ал. Алтаев

(М.В. Алтаева-Ямщикова) 

Фото - Галины Бусаровой