Назидательные примеры Сервантеса 


…Живут, развиваются в нашем восприятии, вмешиваются в нашу духовную жизнь, формируют наши вкусы и воспитывают нас на примерах своей собственной жизни знаменитые герои, созданные мощным воображением великого испанского художника Сервантеса (1547-1616): Дон Кихот, Санчо – главные действующие лица гениального романа «Дон Кихот» (I ч. – 1605, II ч. – 1615), прелестная цыганочка, чем-то удивительно похожий на Ламанчского рыцаря лиценциат Видриера, реально ни на кого не похожая английская испанка, «милые жулики» Ринконете и Кортадильо и другие персонажи «Назидательных новелл» («Novelas ejemplares» - 1613).

Обычно словом «новелла» называется теперь жанр небольшой повести для короткого рассказа. Во времена Сервантеса по традиции, воспринятой от итальянцев эпохи Возрождения, словом novela (итальянское novella) обозначалось понятие «повесть». То же самое испанское слово novela передает и значение «роман». «Новеллы» Сервантеса повествуют о частных жизненных казусах, приключившихся с его героями; в них не развернуто то широкое полотно народной жизни в многообразных ее проявлениях, которое поражает нас в романе «Дон Кихот». И вместе с тем большинство новелл очень густо населено действующими лицами, изобилует множеством важных событий, охватывает большие промежутки времени, имеет широкую географию, что делает их похожими не на короткий рассказ, а скорее на небольшой роман. Собранные вместе под единым названием, эти, казалось бы, частные истории являют собой монтаж, который отражает многие существенные стороны национального бытия и может рассматриваться как важное дополнение к «Дон Кихоту», этой энциклопедии испанской жизни конца XVI – начала XVII столетия.

В слове ejemplar общенародный испанский язык и литературная испанская традиция соединили два значения, и потому в русском языке трудно найти адекватное ему слово. В общем употреблении ejemplar имеет смысл «назидательный», «образцовый», но следует обратить внимание на то, что это прилагательное образовано от существительного ejemplo, которое по давней литературной традиции использовалось для обозначения «жизненного примера», «казуса из жизни», облеченных в форму притчи, небольшой повести, рассказа. Знаменитое произведение Хуана Мануэля (1282-1348) «Граф Луканор» (1335) имеет следующее полное название: «Книга примеров графа Луканора и Патронио». Этот ранний образец средневековой новеллистики состоит из пятидесяти с лишним коротких рассказов о различных случаях из жизни («примеров»), имеющих наставительный, назидательный характер. В предисловии к сборнику Хуан Мануэль пишет: «Эту книгу написал дон Хуан, сын весьма благородного инфанта дона Мануэля, - написал, желая научить людей, как они должны блюсти свою честь, увеличивать богатства, умножать свое состояние и вступать па путь спасения души. В эту книгу он поместил примеры действительных событий, наиболее, по его мнению, полезные для достижения означенной цели. И было бы удивительно, если бы человек не нашел в этой книге примера на любой случай своей жизни».

Сходные мысли высказывает и Сервантес в предисловии к своим «Новеллам»: «Я назвал их «назидательными», и действительно, если как следует посмотреть, среди них нет ни одной, из которой нельзя было бы извлечь полезное назидание... Моей задачей являлось вынести на широкую площадь нашего отечества своего рода шарокатный стол, к которому каждый мог бы подойти и развлечься без всякого вреда (или, вернее сказать, без вреда для души и тела), поскольку пристойные и приятные упражнения скорее полезны, чем вредны». И здесь же автор добавляет: «Я беру на себя смелость сказать, что если чтение этих «Новелл» каким-нибудь образом наведет моего читателя на дурные желания и мысли, то я охотнее согласился бы отсечь руку, написавшую их, чем выпустить их в свет».

А теперь послушаем, чем руководствовался еще один замечательный испанский новеллист, почти наш современник, Мигель де Унамуно (1864-1936), выпуская в свет свои «Назидательные новеллы» (полное название – «Три назидательные новеллы и один пролог», 1920): «Я называю мои новеллы назидательными, ибо даю в них  в соответствии со значением этого слова - примеры назидательности, примеры, взятые из самой жизни, из самой реальности».

Итак, три писателя, представляющие три этапа испанской истории – средневековье, Возрождение и современность – высказали примерно одинаковые суждения о назначении своих литературных творений. В этой устойчивости формул обращения к читателю можно ви­деть не только условности, определяемые жанровым своеобразием произведений, но и безусловную, бесспорную функцию литературы, да и вообще любого настоящего искусства, - воздействовать активным образом на современников и потомков в соответствии с задачами воспитания в них определенных форм общественного сознания.

Разумеется, разные эпохи ставят перед писателями различные задачи, развивающаяся литература предоставляет писателю XIV века или XX века разные методы художественного воплощения своих идей и концепций. Так, обращение Хуана Мануэля к жанру новеллы было само по себе идеологически значимым фактом, поскольку в литературе средневековья этот жанр бытовал по преимуществу в народной среде, тому он имел «помету» демократичности и был рассчитан на широкую аудиторию, на «людей простых, не слишком ученых». В этом смысле этот жанр противополагался «ученой литературе», рассчитанной в первую очередь на узкий круг избранных. Напротив, обращение Мигеля де Унамуно к тому же жанру в новой исторической и литературной обстановке было данью традиции, но принципиально новым по сравнению с Хуаном Мануэлем и даже Сервантесом можно считать ориентацию его на заимствование примеров «из самой жизни, из самой реальности».

У Хуана Мануэля, как тонко заметил Б.А. Кржевский, «своеобразный просветительный пыл, энциклопедический размах научных интересов, выдвижение историко-политических проблем, заботы об инте­ресах широкого читателя уживаются, конечно, с типичным и крепким еще средневековым укладом, и в частности, с живучестью норм религиозной идеологии всех видов и оттенков».

В «Новеллах» Сервантеса элементы назидания основываются на принципах гуманистической морали, и хотя порой некоторые церковные заповеди звучат (по необходимости должны были звучать) из уст повествователя и героев, мощный голос рационалистического свободомыслия заглушает их. Назидание Сервантеса – действенное оружие Возрождения – резко противостоит религиозно-дисциплинирующей пропаганде католицизма и церковно-полицейскому кодексу нравственности.

Проблема нравственного воспитания – вечная общественная проблема. Она встает перед обществом с особой остротой на стыках разных эпох, в периоды революционного взлета и национального кризиса. Испанское общество, сбитое с толку претензиями на мировое господство, ослепленное победами столетней давности, опутанное иллюзорными мечтами и надеждами, к началу XVII века оказалось ввергнутым во вполне реальный, видимый и ощутимый кризис, захвативший все стороны жизни: экономику, политику, мораль, быт, общественные институты.

Сервантес обратился к своим соотечественникам с «примерами нравственности и красоты» как раз в то время, когда Испания, может быть, как никогда прежде, нуждалась в правильных моральных ориентирах. Его «Назидательные новеллы» были злободневным откликом на реальные запросы современного ему общества. Вместе с тем, будучи построенными «с тысячью выдумок», но на основе художественной правды и типизированных жизненных конфликтов, они не теряли своей актуальности и в последующие эпохи, когда народы и нации формировали, пропагандировали и защищали уже совсем иные кодексы морали и облекали их в другую правовую и художественную форму.

Сам Сервантес писал в предисловии о том, что «полезную и вкусную пищу можно извлечь как из всех новелл, взятых вместе, так и из каждой в отдельности». «Назидательные новеллы» весьма разнообразны в жанровом отношении. Одна из самых популярных новелл озаглавлена «Цыганочка» («La gitanilla»). Она относится к повествованиям «сказочного» характера и являет собой образец высокой поэтичности, где «идеальная» правда, изображенная приемами идиллической пасторали, сочетается с реалистической обрисовкой нравов, характеров и социальной среды. Необыкновенные и удивительные события повести происходят в цыганском таборе, во время кочевья из Мадрида в Мурсию. Переплетение бытового и условного находит своеобразное отражение в той характеристике, которая дается Сервантесом социально отверженному племени цыган. Самое начало рассказа воспроизводит обывательское представление о цыганах, широко распространенное в эпоху Сервантеса: «Похоже на то, что цыгане и цыганки родились на свет только для того, чтобы быть ворами: от воров они родятся, среди воров вырастают, воровскому ремеслу обучаются и под конец выходят опытными, на все ноги подкованными ворами...» Однако Сервантесу дороги не эти мещанско-обывательские наговоры, а поэтическая «идеальная» правда о вольнолюбивом сообществе цыган, имеющем для него смысл символа нравственности «естественного человека», свободного от угрюмых законов феодально-абсолютистской власти. Патетический монолог старого цыгана, сходный в некотором отношении с мечтаниями Дон Кихота о золотом веке, содержит, однако, в отличие от них, точно адресованные критические стрелы. «...Мы не враждуем друг с другом; мы не встаем до зари для того, чтобы подавать прошения, ухаживать за магнатами и хлопотать о милостях. Золоченые потолки и пышные дворцы наши – это лачуги и кочевые таборы; наши картины и фламандские ландшафты – те самые, которыми дарит нас природа среди высоких скал... Одним словом, мы – люди, живущие своей смышленостью и сноровкой, и, не считаясь со старинной поговоркой: «Церковь, море или дворец», - мы имеем все, чего хотим, ибо довольствуемся тем, что имеем». Восхитительный образ цыганочки по имени Пресьоса (что значит «прелестная», «драгоценная»), как бы от природы одаренной взыскательной моралью, возвышается над всеми другими персонажами, реальными и вымышленными. Именно на примере ее жизни, вернее – кусочка жизненного пути, Сервантес показывает и победу истинной любви над сословными предрассудками, и необоримую силу подлинной свободы вообще.

Новелла «Цыганочка» принадлежит к числу шедевров мирового значения. Литературная судьба ее примечательна тем, что новелла эта неоднократно перерабатывалась в европейской драматургии.

В 1338 году в Москве был поставлен балет «Цыганка», а пьеса «Цыганочка», написанная Сесаром Муньосом Арконадой по мотивам Сервантеса, была показана московским цыганским театром «Ромэн» в 1943 году. По тексту «Цыганочки» в испанском издании 1816 года изучал испанский язык Пушкин.

В новеллах «сказочного» цикла, сколь бы ни был легендарным их сюжет, какими бы неправдоподобными ни казались бесчисленные встречи, расставания, узнавания и счастливые развязки, Сервантесу не изменяет чувство реальности жизни. Как согласовать сказочный вымысел новелл со стремлением автора к «правдоподобию» (verisimilitud) и «правдивости» (verdad, veracidad), то есть к тем принципам, на которых зиждется реалистическое отражение действительности? Художественный реализм многообразен, и у Сервантеса он принимает иногда форму «идеальной истины». «Поэт, - говорит Сервантес устами одного из героев «Дон Кихота», - повествуя о событиях или же воспевая их, волен изображать их не такими, каковы они были в действительности, а такими, какими они долженствовали быть».

В «Английской испанке» («La espafiola inglesa») на первый взгляд все кажется неправдоподобным. Сам автор, завершая повествование, пишет: «Таким образом, удивление сменялось удивлением и одно чудо – другим». Однако, основываясь на вымысле и фикции, Сервантес силой соображения создает «высокую правду» страстной любви, моральной доблести, стойкости и человеческого благородства. Этическая философия гуманизма открыто противопоставляется реальной нравственной практике испанского дворянства и моральным фикциям римско-католической церкви. В этом сознательном столкновении двух идеологий нельзя не увидеть реалистического отражения борьбы в сфере идей, мыслей и чувств.

В фантастическом нагромождении случайностей, в калейдоскопической смене валетов и падений, приключающихся с героями новеллы, современный Сервантесу читатель не мог не уловить реальную правду мироощущения, которое было свойственно и персонажам повести, и ему самому: зависимость от превратностей судьбы, тоскливое чувство одиночества, незащищенности от жизненных бурь, противных ветров, бедствий. несчастий и гибельных концов.

«Правда поэзии» подтверждается в новелле «правдой истории» (вспомним простодушное замечание Санчо Пансы о том, что история должна быть правдивой»). К числу реальных исторических фактов, описанных Сервантесом, можно отнести набег английской эскадры на Кадис в 1596 году, сражение с турецкими галерами арнаута Мами, нападение алжирских пиратов на испанские корабли у мыса Трех Марий и некоторые другие.

«Ринконете и Кортадильо» относится к жанру так называемой «плутовской повести».

Образ пикаро – бродяги, плута и мошенника – был типичным для Испании второй половины XVI-XVII веков. Упадок промышленности и сельского хозяйства тяжело отразился и на производителях, ремесленниках и крестьянах, и на «благородном сословии», растерянно взиравшем на экономическую катастрофу. Пустели города и села. Массы людей без профессий или утерявших свою профессию заполонили дороги Испании в поисках легкой добычи. Армия прожорливых плутов, бродяг, живущих «чудесами Магомета» (то есть игрой и воровством), разбойников, сутенеров, скупщиков и перекупщиков, немалую часть которых составляли деклассированные дворяне, становилась подлинным национальным бедствием. По неполным подсчетам, к концу XVI века в Испании количество бродяг достигало 150 тысяч. Жизнь и быт этой разношерстной люмпенской массы были отражены в критической по своей направленности и реалистической по методу изображения плутовской повести и романе.

При всей своей традиционности плутовская повесть «Ринконете и Кортадильо» вносит черты нового в развитие этого жанра. Основывая повествование на личных наблюдениях севильского периода своей жизни (с середины 80-х годов XVI века до 1603 года), Сервантес вместе с тем передает социально-политическую обстановку и моральную атмосферу всей современной ему Испании. Если в таких классических образцах плутовского жанра, как повесть «Ласарильо с Тормеса» или в романе Матео Алемана «Гусман де Альфараче» (1599), при всей их сатирической тенденциозности и беспощадном реализме, внимание сосредоточи­вается главным образом на превратностях судеб гонимых нуждой героев, то в «Ринконете и Кортадильо» делается смелое и дерзкое сопоставление социального дна с «добропорядочным» севильским обществом.

Жизнь и быт маленького воровского цеха, которым руководит Мониподьо, иерархия взаимоотношений его подчиненных как в кривом зеркале отражают нравы и обычаи большого мира, в котором царят те же законы корысти, наживы и всеобщего воровства. Вот что пишет о Севилье конца XVI века один из современников Сервантеса:

«Здесь нет никакого порядка в управлении, мало правды, мало стыда божия, еще меньше честности, никто не добивается своих прав без подкупа, не вступает во владение своим имуществом, если не отдаст десятую часть казначею... или же сборщику налогов; никто не исправляет своих обязанностей, не занимается подобающим ему делом; все служит предметом купли и продажи... Торговля превратилась в грабеж и спекуляцию... Каждый стремится обделать свои делишки. Бедные продолжают изнывать в бедности, богатые насыщают свою ненасытную алчность...»

Тайная воровская братия, списанная Сервантесом с натуры, заслуживает резкого осуждения, но не меньшего осуждения заслуживает и шайка тунеядцев дворян, корыстолюбивых чиновников, продажных альгвасилов, бессердечных ростовщиков, разбойников-купцов и алчных судей – таков истинный смысл авторского назидания.

Язвительный сарказм этой печальной повести заключается еще и в том, что воровской мирок Мониподьо оказывается в некоторых отно­шениях даже лучше устроенным, чем так называемое «добропорядочное» общество: в нем царит дух товарищества и взаимопомощи, каждый член братства «честно» исправляет свои обязанности, у каждого из них есть твердые, хотя и превратные представления о справедливости, «профессиональном» долге, есть и «стыд божий», как у всех «истинных» христиан.

Великое искусство Сервантеса на «малом» примере осветить большие жизненные проблемы особенно ярко проявилось в новелле «Лиценциат Видриера» («El licenciado Vidriera»), которая относится не к «сказочному», а к «натуральному» циклу, ибо материал ее почерпнут из «низкой» действительности. В новелле повествуется о трагической судьбе бедного крестьянского мальчика Томаса Родахи, трудолюбивого «вундеркинда», который блестяще окончил Саламанкский университет и достиг ученой степени лиценциата. «Он приобрел такую славу в университете, - пишет Сервантес, - благодаря замечательным способностям, что самые разные люди его любили и уважали. Была у него такая счастливая память, что все диву давались. К тому же он украшал ее своим тонким умом и не менее славился им, чем своей памятью». Однако «Чудо учености» никак не мог преуспеть в жизни: юноша долго скитался, бродяжничал, бедствовал и стал знаменитым совершенно неожиданным образом. Он заболел душевной болезнью: вообразил себя стеклянным, откуда и появилось прозвище Видриера, что значит «стеклянный», «хрупкий, как стекло», а в переносном смысле – «недотрога». Одаренный ученый не был никому интересен, но, превратившись в юродивого, в умного безумца, он привлек всеобщее внимание и смог зарабатывать себе кусок хлеба. Идеалистическая критика проявила повышен­ный интерес к этой новелле, и тоже благодаря безумству ее героя. В толпе этих критиков одни в серьезном тоне обсуждали клинические (и литературные) источники заболевания, другие громко воздавали хвалу безумию, как проявлению высшей мудрости. Марксистская критика правильно поставила диагноз, связав возникновение и самой болезни и нездорового ажиотажа вокруг безумца с болезнетворным влиянием того уклада жизни испанского общества, который сложился к концу XVI – началу XVII столетия.

«Лиценциат Видриера» - сатирическая повесть. Сатира же была в условиях полицейско-инквизиторской цензуры опасным жанром. Вот почему писателям-сатирикам приходилось «поручать» остро критические выпады разумным безумцам… Ответы Видриеры на вопросы любопытных складываются в обстоятельный сатирический обзор испанской действительности. Язвительные афоризмы лиценциата на редкость метки. Они направлены против паразитизма знатных вельмож, корыстолюбия альгвасилов и податных чиновников, против злых судей, заносчивых военных, плутоватых купцов и спекулянтов-издателей. Отдавая дань традицион­ной «микросатире», Сервантес устами Видриеры осуждает сводниц и сводников, содержателей игорных домов, завистливых критиков, мнимых ученых, плохих поэтов и бездарных врачей. Его сражение словом напоминает нам благородную, но бесплодную борьбу Дон Кихота, который вознамерился одолеть зло и несправедливость своими деяниями. Грубая действительность оказывается сильнее слова ученого провидца и копья рыцаря. В глазах окружающих безумный рыцарь Дон Кихот умирает раньше, чем нормальный сеньор Кехана Добрый. Трагедия ученого лиценциата прямо связывается с его выздоровлением. Став нормальным, Видриера не смог найти применения своим недюжинным спо­собностям и талантам в стране, которая «делает своими баловнями наглых попрошаек и губит людей скромных и достойных… И все же поступки и слова лиценциата и Дон Кихота прекрасны, так же как прекрасны мысли и чувства цыганочки, английской испанки Исабелы и ее возлюбленного Рикаредо, - это и есть то главное, что утверждает мечтатель-реалист Сервантес, это и есть то существенное и непреходящее, что составляет обаятельную силу его действенных и, бесспорно, актуальных назиданий.

Новеллы Сервантеса – одно из крупных достижений не только испанской, но и мировой реалистической литературы. Непреходящая ценность этих маленьких шедевров заключается в их глубоком демократизме, несокрушимой вере в человека, в непримиримой критике того общественного уклада, который лишает людей их естественного права чувствовать себя свободными от хаотического сплетения враждебных случайностей и оскорбительного для человеческого достоинства насилия над их разумом, волей и чувствами.

Г. Степанов 

На фото представлен памятник Сервантесу в Мадриде