Англоман. Часть 1


На русской почве английская поэзия сразу же поставлена была в условия, отличные от тех, в которых происходило распространение в России XVIII века других литератур Западной Европы, хлынувших к нам в то время бурным потоком. Важно прежде всего отметить, что английская литература первоначально составляла в нём самостоятельно текущий малозаметный ручеёк, который, однако, довольно быстро усиливался в общем течении. С другой стороны, нельзя забывать, что английская литература, и в частности поэзия, переводилась не с подлинников, а через посредство французских и немецких переводов.

С середины 60-х годов XVIII века, когда количество переводов, появлявшихся в печати, превышало число выходивших в свет оригинальных произведений русских литераторов, особую роль стало играть учреждённое в Петербурге общество переводчиков, получившее значительные правительственные субсидии, оно просуществовало до 1783 года. В число членов общества входило 114 профессиональных переводчиков с древних и новых языков; в течение пятнадцати лет это «Собрание» выпустило и наметило к переводу несколько десятков сочинений, среди которых были и английские. Но переводчиков с английского было явно недостаточно; в них ощущалась постоянная нужда: «Собрание» их искало, объявляло о том через газеты, предлагая принять заказы на работу по переводу ряда английских книг, или, за отсутствием желания приняться за столь трудное дело, поручало производить соответственные переводы английских сочинений лицам, знающим французский или немецкий языки; некоторые переводы английских сочинений появились в русской печати через двойное посредство – французско-немецкое.

Естественно, что подобная переводческая практика крайне затрудняла появление в русской печати тех лет стихотворных переводов, выполненных с английских подлинников. Между тем «Собрание, старающееся о переводе иностранных книг» ставило себе и эту задачу: в одном из перечней, изготовленных для «Собрания», - списке «лучших драматических сочинений», предназначавшихся для перевода, - кроме произведений писателей французских и испанских, предлагалось переводить также «Шекспира и прочих английских и других знаменитых творцов в стихах и в прозе, с стихотворцев – стихами, а с прозаических писателей – прозою».

Такое условие ставилось у нас переводчикам не впервые, хотя для западноевропейских переводчиков, в частности французских, оно в XVIII веке не являлось обязательным. …относящийся ещё к концу 40-х годов отзыв Тредиаковского о «Гамлете» Сумарокова (1748), переведён с французского прозаического перевода. Как известно, Сумароков был сильно уязвлён упрёком, обращённым к нему его постоянным антагонистом, но, возражая Тредиаковскому, очевидно, не понял, что́ последний вменял ему в вину. «Гамлет» мой, - говорит Сумароков, кроме монолога в окончании третьего действия и Клавдиева на колени падения, на Шекспирову трагедию едва-едва походит…» Перевод Сумарокова действительно мало походит на шекспировский текст: Сумароков лишь старался архаическими стихами передать мысли Гамлета о жизни и смерти и его сомнения о загробной жизни:

…Отверсть ли гроба дверь и бедствы окончати?

Или во свете сем еще претерпевати?

Когда умру: засну – засну и буду спать?

Но что за сны сия ночь будет представлять!

Как справедливо отмечалось, «такое отношение к переводимому произведению было в духе эстетики классицизма. Поэтика XVIII века характеризовалась принципом абсолютной ценности искусства. Эта абсолютная ценность существовала вне эпохи, вне языка, вне творческой личности автора. И это стремление к абсолютно прекрасному отражалось и на переводах. Если переводчику казалось, что он может улучшить оригинал, он изменял его». Прекрасной иллюстрацией этого утверждения могут служить французские прозаические переводы произведений Шекспира, которые и в России в то время были в ходу.

Не подлежит сомнению, что в 70-е годы XVIII века в России были люди, занимавшиеся переводами английского художественного слова непосредственно с подлинников, в частности такие непрофессиональные литературные переводчики, которые изучали того же Шекспира в оригинале, не только не следуя его французским критикам, но и вступая порой в прямое противоречие с ними. Так, в 70-х годах знатоком английского языка считался у нас М. Плещеев, выступавший в русской печати под характерным псевдонимом «Англоман», доставившим много хлопот русским библиографам, стремившимся его раскрыть. В 1775 году М. Плещеев стал советником русского посольства в Лондоне и членом Вольного Российского собрания при Московском университете, поставившего своей целью совершенствование русского языка. В «Трудах» собрания помещались переводы Плещеева с английского, в частности хорошо известное исследователям англо-русских литературных связей «Письмо Англомана к одному из членов Вольного Российского собрания», посвящённое вопросам стихотворного перевода с английского на русский: прислано оно было из Лондона. «Надобно чувствовать чрезвычайные дарования, - писал М. Плещеев, - или быть чрезвычайно смелу, чтоб переводить Шакеспира, особливо знаменитые те места его сочинений, в коих сила воображения, мыслей и выражений, нечто отменное и превосходное в себе имеют; однако я, не имея тех качеств, какие для такого предприятия нужны, а будучи единственно влюблён в некоторые места Шакеспировых творений, дерзнул перевесть одни из его стихов, кои столь известны, что всякой, кто читать умеет, их наизусть знает, а именно славный Гамлетов монолог». Весьма интересно и дальнейшее обоснование тех причин, которые заставили М. Плещеева взяться за перо переводчика: «Я не остановился, вспомнив, что г. Волтер сей монолог перевел. Не все россияне знают французский язык; к тому же, сравнив сей перевод с оригиналом, я увидел, что г. Волтер больше боролся с Шакеспиром, нежели его переводил, и что ежели бы кто-нибудь его перевод на английский язык обратно перевёл, то б никто не узнал, что это Шакеспирово сочинение. Я ещё нашёл, что говорить на французском языке так, как Шакеспир говорил на английском, почти невозможно, а на русском можно ему по крайней мере подражать, и когда не силу и не красу его, то дух его сохранить».

Цитированные слова для своего времени представляются не только неожиданными, но и весьма замечательными. М. Плещееву делают честь как сделанное им в той же статье сравнение языков русского и английского, обнаруживающее и тонкое понимание им языковых несоответствий и различий, и острый слух, так и самый перевод монолога Гамлета, очень удачный по близости к оригиналу. Он очень складно звучит и доныне, несмотря на то, что нас отделяют от него столетия.

Иль жить, или не жить, теперь решиться должно

Что есть достойнее великия души:

Фортуны ль злой сносить жестокие удары

Или, вооружаясь против стремленья бед,

Конец их ускорить, окончить жизнь, уснуть,

И тем всю скорбь пресечь, котора смертных доля?

Этот перевод не может быть обойдён ни историками англо-русских литературных отношений, ни исследователями русского переводческого искусства.

Замечания М. Плещеева относительно того, что «мы даём больше уз слогу нашему, нежели сходно с вольностию нашего языка» и что «недовольно нами приняты» метафорические выражения, столь изобильные у «аглинских писателей», вызвали дальнейшие размышления по этому поводу Антона Барсова, секретаря «Вольного Российского собрания», профессора словесности Московского университет, опубликовавшего в тех же «Трудах» под инициалами А. Б. свой «Ответ на письмо Англоманово».

Рассказанный эпизод, однако, ни в коем случае не должен рассматриваться как характерный для русской переводческой практики в конце XVIII столетия. Большинство русских переводчиков этого времени продолжали переводить английские поэтические произведения с французских прозаических переводов, позднее – немецких: так издавались у нас русские переводы не только Шекспира, но и Гея (1685-1732), Юнга (1683-1765), Грея (1716-1771) и многих других.

Между тем английская литература только в это время стала получать более широкое распространение во Франции, и французские переводы произведений английских писателей являлись переводами «украшательскими», произвольно изменявшими английские оригиналы. Французское посредство немало способствовало ухудшению переводов из английской поэзии. Менее опасным в этом смысле для русских переводчиков являлось посредство немецкое, хотя и здесь французское воздействие на практику немецких переводов и немецкую критическую мысль в XVIII веке в свою очередь сказалось и в русской печати того времени.

Стоит упомянуть здесь французскую книгу хрестоматийного типа «Дух английской поэзии или переводы из лучших английских поэтов, ещё не появлявшихся на нашем языке» в 8 томах, выходившую в свет в парижском издании между 1749-1756 годами. Этот труд Антуана Йарта (1709-1791), руанского аббата и литератора, стоит у истоков литературной англомании во Франции в середине XVIII века. Предисловие к нему открывается словами Вольтера: «Англичане неоднократно извлекали пользу из произведений, созданных на нашем языке; нам предстоит теперь, в свою очередь, заимствовать у них, после того как мы сами давали им взаймы».

«Дух английской поэзии» - многотомная хрестоматия переводов из английской поэзии, приспособленных к вкусам французских читателей, - недостаточно известна исследователям распространения английской поэзии на русской почве в XVIII столетии, а между тем к ней обращались, несомненно, и русские читатели и переводчики того времени. Имя Йарта было тогда известно многим русским литераторам. Д. Фонвизину принадлежит перевод статьи Йарта о поэзии – «Рассуждение о действии и существе стихотворства», в которой явственно заметно влияние на теоретические воззрения Йарта английской эстетической мысли.

Появились и другие французские хрестоматийные издания с переводами произведений английских поэтов (или одного автора), особенно к концу этого столетия, к которым обращались русские переводчики эпохи сентиментализма и романтизма. Так, по французским изданиям делались у нас переводы Попа, Гея, Грея, Юнга и многих других английских авторов.

Вслед за французскими источниками в России становились известны и даже печатались отдельно и в периодических изданиях немецкие переводы английских поэтов. В немалом количестве такие переводы публиковались в особых реферативных журналах, выходивших тогда в России на иностранных языках, в которых наряду с оригинальными материалами появлялись обзоры иностранных периодических изданий и извлечения из них. Таким органом был журнал «Библиотека журналов» («Bibliothek der Journale»), выходивший в Петербурге в 1783 году. В следующем году (с III тома) заглавие его было изменено: «St. Petersburgische Bibliothek der Journale, welche in Russland, Deutschland, England, Frankreich, und Schweden herauskommen", - следовательно, это было эхо целой серии европейских журналов; переводы текстов (в том числе поэтических) из английских периодических изданий публиковались здесь довольно часто. Мимо этого журнала не проходили и современные ему русские литераторы: заимствования из петербургской «Библиотеки журналов» наблюдаются у того же Д. Фонвизина.

В начале 80-х годов петербургские немцы пробовали издавать особый «Английский журнал» (1781). Этот весьма интересный, но крайне редкий журнал, в котором ежемесячно появлялись новые немецкие переводы с английского – прозаические и стихотворные, - был обойдён вниманием исследователей и ещё подлежит изучению как несомненный источник многих русских переводов, для которых «Английский журнал» предоставлял английский поэтический текст и параллельно с ним – немецкий перевод.

Таким образом, английская поэзия в XVIII веке тем из русских переводчиков, которые не знали английского языка, нередко представлялась в значительно видоизменённом обличии, и они не были повинны в том, что сами представляли её образцы своим читателям в ещё более искажённом виде.

М. Алексеев