«Литературные дамы» (Вечер с известным писателем)


        Вспоминается один вечер, когда Александра Николаевна пригласила меня послушать чтение Лескова.

Небольшое общество собралось в тесной столовой.

Прозвенел звонок; в передней поднялась суета. «Литературные дамы» - особая порода женщин, находившаяся в каждой редакции, при каждом известном писателе, - уже за несколько часов начали хлопотать, чтобы «всё было хорошо, по вкусу Николаю Семёновичу».

Забавная это порода «литературные дамы». Кто-то сказал, что это смесь собачки-пустолаечки и крысы. Как комнатные собачонки, они ластятся к тем, за кем бегают, и звенят тоненьким захлёбывающимся лаем об их славе; как крысы, они питаются тем, что перепадает от властителей их душ.

Помню одну переводчицу, пожилую девицу, маленькую, всегда исключительно молодо, смешно-кокетливо одетую; она была «литературной дамой» при художнике-писателе Н.Н.Каразине, и, когда приходилось приглашать Каразина для иллюстраций, рекомендовали обратиться сначала к ней.

- Без неё ничего не выйдет, - говорили знатоки.

Вот шум, лепет, сдержанный смех, выспренние восторги, ахи, охи, и рой дам вводит под руки пожилого плотного человека с обстриженными ежом седыми волосами и некрасивым лицом, на котором поблескивают маленькие умные и зоркие глаза. На губах слегка презрительная улыбка.

Его ведут или как расслабленного, или как архиерея, хотя он, видимо, ещё очень крепок и может вполне обходиться без посторонней помощи.

Жёны-мироносицы щебечут вокруг без умолку, ласкают писателя глазами, улыбками, подобострастными словами:

- Ах, боже мой, здесь тесно… вас толкнули…

- Сюда, сюда, Николай Семёнович… Здесь вам приготовлено удобное кресло…

- Александра Николаевна, позаботились ли вы, чтобы Николаю Семёновичу был готов крепкий чай?

Жёны-мироносицы, конечно, знают все привычки и вкусы своих знаменитостей: И сколько стаканов пьёт он и сколько глотков делает в один присест, какие перья употреблял, когда писал такую-то статью, и даже сколько их переменил за время её написания, и даже какой толщины сыр режет на тартинку, - чего-чего только они не знают!

Такие жёны-мироносицы имелись почти у всех знаменитостей: учёных, докторов, адвокатов, общественных деятелей.

У профессора Лесгафта была собачка-мопсик Татарка, и его ученики стали охотиться за щенками-мопсиками, чтобы завести их наперекор всем неудобствам: тесноте квартиры, неудовольствию квартирных хозяек и т.п. Лесгафт имел привычку опускать характерным движением голову и, глядя немного исподлобья, приправлять свою образную речь часто повторяющимися словами: «следовательно-с, здесь» и «прибавочный раздражитель», и ученицы старались насытить свою речь этими «прибавочными раздражителями».

Жёны-мироносицы в своём усердии поминутно что-то спрашивали у Александры Николаевны из сервировки чая, а у неё в ту пору дела были очень неважны. Она жаловалась, что не свести концы с концами.

         Коммерческий расчёт ей был чужд, а конторские книги она вела очень своеобразно.

Вагнер принёс ей из конторы записи, в которых никак не мог разобраться. Он говорил:

- Тут рядом с типографией записаны ботинки Верочке и починка часов. А здесь вот – иллюстрации, клише и билеты в театр. И подведён общий баланс.

Она машет руками:

- Ах, я потом разберусь!

А потом выходила путаница, и владелица «предприятия» нуждалась в самом необходимом.

В этот день она собрала всё, что могла, стараясь получше принять гостя.

Одна из дам нашёптывала:

- Вспомните, как принимают Вержбиловича. Когда он играет, возле него всегда стоит бутылка коньяку; он пьёт и играет, и так выпьет всю бутылку. И чем больше пьёт, тем лучше играет.

Александра Николаевна полувиновато, полунасмешливо отвечала:

- Но ведь Николай Семёнович – не Вержбилович?

Наконец Лесков благополучно посажен дамами в удобное кресло. Кругом – неизменный штат. Александра Николаевна, которую Лесков знал в юности, хлопочет по хозяйству. Зажигают свечи под зелёными колпачками.

- Тсс, - шепчут благоговейно дамы.

Все притихают. Александра Николаевна скромно примащивается к уголку стола. Среди глубокой тишины слышно, как шуршат под пальцами Лескова страницы.

Он читает своего «Памфалона» - сказание о скоморохе, жизнь которого среди отбросов общества оказалась более ценной, чем жизнь «праведника» - столпника, простоявшего много лет под морозом, дождём и солнцепёком ради убиения плоти.

Сказание, написанное так, как только Лесков умел писать, произвело на меня сильное впечатление. Но всё отравляли восклицания:

- Замечательно!

- Великий мастер!

- Вы чувствуете? Чувствуете? Главное, надо почувствовать.

- Ах, что и говорить: неподражаемо!

Эти пошлости как бы рикошетом отлетали к Лескову и ложились на него, без вины виноватого, неприятным налётом. Лесков, безуспешно пытавшийся охладить серьёзными и короткими, даже несколько резкими замечаниями пыл своих поклонниц, начинал, помимо воли, казаться самовлюблённым. Было и досадно и как-то стыдно.

- Достаточно ли крепок чай?

- Николай Семёнович, достаточно ли сладок чай? Какого вам положить варенья? Налить коньяку?

- Подвиньте Николаю Семёновичу красного вина…

От этой трескотни болели уши.

Я покинула милую квартиру на Сергиевской с досадой.

Ал. Алтаев

(М.В. Алтаева-Ямщикова)

Фото - из модного журнала 19 века