Ничто не приходит таким, как мечталось. Федерико Гарсиа Лорка


        Двадцатый век стал новым золотым веком испанской литературы. После долгого, столетнего застоя заново рождалась поэзия; схлынули трескучие романтические декламации – словно затем, чтоб можно было услышать не литавры и трубы, а голоса. Голос Антонио Мачадо, певца кастильской степи, отшельника, странника, мудреца, собеседника, - столько ума, душевной тонкости и затаённой силы было в этом голосе! Голос Хуана Рамона Хименеса, редкий по чистоте звучания, искренний, тревожный, но и торжественный, - настолько завершён и совершенен мир Хименеса, до боли ясный, как осенний воздух. Раскованный и страждущий голос Леона Фелипе. Их одних хватило бы, чтоб озвучить страну, но испанскую культуру ждал ещё один взлёт – поэзия Федерико Гарсиа Лорки.

Испанская поэзия начала века была могуча не только обилием талантов. Её вовремя омыла волна всеевропейского литературного обновления, но лишь омыла, не замутив, не оставив пены. Испанцы были искушены во всех открытиях и крайностях нового искусства, но в их руках открытия теряли привкус вызовы, а крайности не приживались. Слишком сильна и жизнеспособна, слишком серьёзна, чтобы увлечься шутовством, была национальная поэтическая традиция, идущая из глубины веков: от древних кастильских песен и утончённой южно-испанской лирики.

Филигранное искусство Хименеса и лирика Лорки – поздний плод некогда мощной, но сметённой с лица земли культуры испанского юга. Аль Андалус – так в восьмом веке назвали этот край арабские войны, и до сих пор он носит это имя – Андалузия. Почти восемь веков на краю Европы, обращённая к Востоку, развивалась эта уникальная цивилизация. Ей многим обязан Запад. Наука Востока, бывшая тогда на голову выше европейской, трудами переводчиков Испании в эти века стала достоянием северных стран. И никакие религиозно-освободительные войны не могли прервать контакта культур: арабо-андалузские мотивы звучат в поэзии трубадуров, своды северных соборов воскрешают лес арок-подков кордовской мечети… В одном из последних интервью Лорку спросили, что он думает об отвоевании испанского юга и изгнании с полуострова мавров и евреев. Он отвечал: «Это были горестные события, хотя в школах учат иначе. Погибла великолепная цивилизация, поэзия, астрономия, архитектура, тончайшее искусство, не знавшее себе равных, а на их месте встал злосчастный, запуганный город…» В этой фразе о Гранаде столько же горечи, сколько правды, но это не вся правда. Гранада была для Лорки не только родным городом – она питала его поэзию.

Лорка родился в небольшом селении Фуэнте Вакерос – Пастуший Ключ, – недалеко от Гранады. «Моё детство, - вспоминает он, - это село и поле». Любовь к земле, чисто крестьянское к ней отношение, свойское и мистическое, уважение к бедности – всё, что полностью выявилось в его поздних пьесах, - родилось тогда. В 1909 году, когда Федерико было одиннадцать лет, семья переезжает в Гранаду, и вольное поле детства – уже навсегда – сменяет город. Белые стены в тёмной зелени мирт, Алые Башни, за ними галереи Альгамбры и сады Хенералифе, цыганские пещеры Сакро Монте и снежная гряда вдали под фиолетовым небом. Здесь прошла юность, здесь было задумано почти всё, а написано – многое, здесь он организовал журнал «Гальо» с петухом на обложке и праздник народной песни, отсюда он рвался в Мадрид, в Каталонию, в Америку – лишь бы подальше от обезоруживающе убогой духовной жизни захолустья, от занятой юриспруденцией, от семьи – пусть даже доброй и любящей. Он рвался к независимости, к делу, людям, театру, а главное – из того лунатического оцепенения, в которое помимо воли погружает Гранада. Но кто знает, что было необходимее ему… Он всегда возвращался – после провала первой пьесы, после славы, которая не изменила его ни на йоту, после горя, после странствий по испанским селениям со студенческим театром, который он придумал, организовал и назвал «Балаганом» - «Ла Баррака». (Он был там всем сразу – режиссёром, актёром и, когда приходилось, - художником, музыкантом, рабочим сцены). Он возвращался ежегодно ко дню их общих с отцом именин. В последний раз он вернулся, когда над Испанией спустились тучи: «Я поеду, всё-таки я еду домой, и будь что будет». В день приезда вспыхнула гражданская война.

Андалузия – страна трёх столиц: Кордова, Севилья, Гранада, три города лоркианской поэзии. Кордова – наследница Рима, хранительница мудрости, родина Сенеки и Аверроэса, город белых колонн, строгой культуры, чёткой мысли и лаконичной, образной поэзии – здесь творил Гонгора. Севилья – город мореплавателей, музыкантов и мастеров; город Дон Хуана – здесь родилась легенда о нём; город, открытый всем ветрам и страстям, – отсюда уходили на запад каравеллы. Город стремления, решимости, отваги, дела, которое здесь всегда вызов, если не мятеж; город, знавший крах и славу, но прежде всего – горечь: ничто не приходит таким, как мечталось.

«Гранада – словно сказание о том, что когда-то было… Горы, небо, холмы – отсюда не выйти к морю». И как напоминание о недосягаемом – повсюду вода: родники, источники, фонтаны. Печальный, завораживающий, наполняющий ночь говор воды – наследие мавританских времён. Город затаённой, одинокой, долгой – длиною в жизнь – мечты… Достало бы сил, страсти, цельности, но удерживает печальное знание: стремление выше свершения, канун полнее события.

         «Только тайной мы живы… Только тайной…» - пишет Лорка под одним из рисунков.

«Эхом Гранады» назвал Лорка в письме свою книгу «Сюиты». Он начинал её выступлением: «…войти в сад непроросших семян, нерасцветших цветов и встретить любовь – небывшую, единственную, родную…» - но так и не отдал в печать ни вступления, ни саму книгу.

В одном из своих самых печальных и серьёзных писем Лорка писал другу: «Следи, чтобы твои обстоятельства не просочились в стихи, иначе поэзия сыграет с тобой дурную шутку: самое сокровенное выставит напоказ – и перед теми, кто не должен ни за что и никогда это видеть».

Поэзии Лорки вообще чужд исповедальный тон, свойственный лирике ХХ века (в том числе – испанской). Его лирическое «я» - это безымянное и всеобщее «я» народной песни. Эхо «трёх вечных голосов», которые поэт, по убеждению Лорки, должен всегда и прежде всего различать в разноголосице мира: «голос смерти со всеми его оттенками, голоса любви и голоса искусства». Ничто случайное не может заглушить их.

Когда летом 1936 года Лорка прочёл Висенте Алейксандре «Сонеты сумрачной любви» (их рукопись пропала во время гражданской войны, до нас дошли лишь несколько сонетов), Алейксандре, не сдержавшись, воскликнул: «Как же ты, наверно, страдал!», Лорка улыбнулся в ответ – открыто, по-детски.

Лорка избегал говорить о себе и не любил рассуждений о поэзии: «Оставим их профессорам… Смотрите – у меня в руках пламя. Я понимаю его, я владею им, но не могу говорить о нём, не впадая в литературу. И не потому, что не осознаю того, что делаю. Если правда, что я поэт, божьей милостью или дьявольской, в той же мере я – поэт милостью техники и воли…»

О поэзии он говорил намеренно и подчёркнуто просто: «Поэзия не знает границ. Вот вы возвращаетесь домой промозглым утром, подняв воротник, от усталости едва волоча ноги, а она ждёт вас на пороге. А может, у ручья, или на ветке оливы, или на скате крыши… Везде есть своя тайна, и поэзия – это тайна, которая живёт во всём».

«Федерико был праздником» - в этом единодушны и друзья и те, кому посчастливилось слышать его хоть однажды. Но из мемуаров в мемуары повторяется: «В нём было что-то, чего мы не умели разгадать, какая-то тайна», «что-то давнее, древнее, как ночная гряда андалузский гор…» Древнее, как те три вечных голоса, которые он слышал.

Лорка в интервью как-то сказал: «Я воспеваю Испанию и чувствую её до самых глубин, но всё-таки прежде всего я – гражданин мира и брат всем людям».

Известно, что по окончании войны Франко заявил: «Мы поэтов не убивали». И добавил: «Иначе пришлось бы убивать их всех подряд».

Выбора – свободного, естественного, человечного – Лорке простить не могли, а этот выбор был во всём, что он писал: «Гранада научила меня быть с теми, кого преследуют: с цыганами, неграми, евреями, маврами, ведь в каждом из нас есть что-то от них».

Лорка не мог не прийти к драматургии. Великий поэт, он стал великим драматургом двадцатого столетия. Он сделал то, что не удалось никому, хотя многие пытались, - возродил трагедию. Лорка вернул её к античным и фольклорным истокам, очистил от бытовизма и пафоса, в которых топил трагедию девятнадцатый век, освободил от обязательной в двадцатом веке примеси фарса. «Сейчас не время для фарсов», - сказал он в интервью 1934 года. А всем тогда казалось – самое время. Казалось, только фарс и способен представить тот предел человеческого падения, который являла Испания 20-30-х годов. Лорка был прозорлив – он знал, что время, которое отсчитывают часы (а это единственный одушевлённый механизм в мире Лорки, и всегда тревожащий), было временем трагедии, и до катастрофы остались считанные часы.

В ночь на 17 июля 1936 года Лорка выехал в Гранаду. То была последняя предвоенная ночь. В первые же дни фашистского мятежа он был арестован, и 19 августа расстрелян, на обочине дороги в восьми километрах от Гранады.

В его смерть долго не верили – у Лорки не было врагов, он не принадлежал ни к одной из партий и всякое политическое обвинение, предъявленное ему, было бы просто абсурдным…

Лозунг испанского фашизма «Смерть интеллигенции!» с невиданным размахом претворялся в жизнь.

Лорка видел будущее без иллюзий – так учила его память города и народа. «В других странах смерть – это конец. Она приходит, и занавес закрывается. В Испании иначе. В Испании он поднимается».

Мир, созданный Ф.Г. Лоркой, прежде всего целен. Это именно мир, а не преображённые фрагменты действительности. В этом мире свои понятия о счастье, чести и воле, своя логика – логика сказки, свои законы – законы трагедии. Поэтический мир Лорки изначально трагичен именно потому, что не ограничен от реального. Здесь всё грань, «граница сна и яви».

Н. Малиновская

Фото: Ф. Г. Лорка