Дядя добрый: всегда о вас думает…


          Помнится, как отец скатился в пропасть с театром.

          Это пришло постепенно, с систематической точностью, с точностью каждого неверно прожитого дня. Непрактичная система домашнего обихода, незнакомство с учётом – всё это просочилось и в дело, и из этих слагаемых – дома и театра – создалась сумма: крах.

Прежде всего отец не был дельцом. Он не знал людей, наконец, в сущности, и жизни. Он был мечтателем. Наверно, ему вредило и то, что он вышел из старой дворянско-помещичьей среды, не задумывавшейся о том, откуда брались средства, и надолго ли их хватит. При этом у него была ещё художественная натура, вкус и образование, и ему претило всякое «коекакство», выражаясь словами Агина.

Его дом был открыт для всех, кому не лень было пользоваться радушием этого дома. И его театр был открыт для каждого талантливого актёра. Он, с присущим ему широким жестом, ставил самые сложные пьесы, не затрудняясь перед затратами. Он не останавливался и перед тем, чтобы назначить жалованье актёру, не соответствовавшее бюджету.

И в течение своей антрепризы он так развил вкус новочеркасцев, что они потом не хотели мириться с посредственностями, говоря: Видали мы Козельского и Чарского. У нас был Правдин. У нас от игры Лукашевич, Кузьминой и Дубравиной зрителей из театра без чувств уносили.

Ему дали пять тысяч субсидии, но никакая субсидия не могла выдержать тех затрат, которые выпали на его долю.

В старые годы, ещё во Пскове, у него был камердинер, из крепостных, Павел Иванович Козырев. Отец знал его ещё мальчишкой, но почтительно называл «вы», «Павел Иванович» и, уехав, выдал ему полную доверенность.

Кончилось тем, что Козырев купил за бесценок на чужое имя большое имение отца и сделался богатым человеком, в то время как отец совершенно разорился.

Театр съедал всё больше и больше средств; имения управлялись неведомо кем и неведомо как; новые и новые художественные постановки требовали колоссальных денег. Не помогала и оперетка, дающая отличные сборы… Долги росли…

Главный кредитор, богатый купец Черников, не ленился ссужать отца новыми суммами; каждый его приезд к нам сопровождался подарками мне и вызывал на лице матери не выражение благодарности, а испуг и красные пятна; руки её дрожали, когда отец посылал за вексельной бумагой и после этого переписывались векселя.

Я ненавидела подарки этого старика с волчьим взглядом и седыми усами, игрушки старалась сломать, а раз зарыла в садике великолепную куклу. Я понимала, что он приносит в семью разорение, что он огорчает мать…

Огорчает мать… А отца? Отец продолжал оставаться в делах вечным ребёнком. Он сам был слишком щепетильно честен, чтобы не верить тем, кто говорил ему о своей честности, а Черников не только прикидывался честным, но и доброжелателем, другом, поклонником искусства, ради которого якобы готов поддержать антрепренёра.

Дело доходило даже до того, что нам грозила опись имущества за долги этому поклоннику искусства. Отец и тут пробовал его оправдывать. Он горячо, убеждённо говорил матери:

- Как ты не понимаешь, что он не мог отвратить этой беды? Надо знать коммерческие расчёты. В деле он не один – у них компания. Ты думаешь, что мануфактура в здешнем Гостином дворе только Черникова? Магазин большой, как говорят, «на три раствора», принадлежит… сосьете… и надо перед всеми отчитаться. Но я придумал ловко, - и я, видишь, могу быть практичным, когда надо. Я выдал ему полную доверенность на ведение моих дел в Псковской губернии, на куплю и продажу имений, на получение всего, что мне там причитается.

Мать широко раскрыла глаза.

- Полную доверенность… Как Павлу Козыреву? Но ведь он обобрал тебя…

- Ах, милая, это же совсем другое дело! Павел – типичный кулак, а Черников – просвещённый любитель искусства. Какое участие принимает он в нашем репертуаре, в выборе пьес, как интересуется мельчайшими деталями постановки…

Мать промолчала. На этот раз тем дело и кончилось. Но Черников всё-таки уехал в Псковскую губернию.

Не помню, сколько длилась его отлучка, помню только хорошо, как он приехал к нам после возвращения. Его пролётка с прекрасными серыми в яблоках лошадьми остановилась перед нашим подъездом: он солидно вышел из неё, приказав кучеру нести за собой какие-то бесчисленные свёртки. Это всё были подношения.

Черников казался каким-то особенно модным. Усы были накрашены; от него пахло какими-то удивительными помадами и одеколонами. Галантно приложившись к руке матери, он заговорил весело-игриво:

- Как ваше драгоценное?

- Ничего, благодарю вас, Степан Иваныч. А вы точно помолодели, - отвечала мать, видя его новый лощёный цилиндр, усы и как-то по-особому причёсанную голову с редкими, тоже крашенными волосами.

- Был в столице. По вашим делам был в столице. А там медведя обломают, не только меня… Всякие фиксатуары, ап-о-панаксы, парикмахеры из Парижа… Бог ты мой, одних щёточек для всяких надобностей сколько заставили меня купить, всяких вод, кремов, помад… Маменька ахнула, ведь она у меня к старой вере привержена, говорит: «Ты, Стёпушка, скоро и двуперстие забудешь и аллилуйю продашь». Знаете, сударыня моя, старых людей не переспоришь, их почитать надо, а к тому же в торговлю у неё капитал большой положен. Она своего кубелика не покидает, на платье французское ни в жизнь не сменит. А я вот вам гостинчиков привёз и маленькой барышне, - он указал головой на меня, - привёз и поясок с пряжкой модной, конфет и игрушек, по всегдашнему моему расположению…

- Ах, зачем это вы беспокоились…

В голосе матери я уловила досаду.

- Ручку пожалуйте… А вас дозвольте поцеловать дяде… Дядя добрый: всегда о вас думает…

Я тщательно вытерла щёку, к которой приложились противные нафабренные усы.

А он продолжал наигранно-весело:

- Тут и деревенские гостинчики из ваших псковских палестин. Два окорочка, сальце, маслица кадочка, мучица, какая-то баба слезно просила «батюшке Владимиру Дмитриевичу» сдобными «кокорами» кланяться, говорила: «Он когда-то кокоры любил», - только они, пожалуй, зачерствели, - собакам скормите.

Пока он это болтал, из театра вернулся отец и сейчас же ушёл с Черниковым в кабинет, а я осталась с матерью в столовой раскупоривать рогожные кульки. На пояс и на игрушки я не смотрела, - уж очень мне был противен этот усатый человек, про которого и Аксинья и няня, украинка Гапка, говорили:

- Кровопийца… дюже много крови из папаши с мамашей высосал.

Отец скоро открыл двери кабинета и взволнованно-весело крикнул с порога:

- Ты только посмотри, что у меня! Тысяча! Целая тысяча! – и помахал радужными бумажками.

Мне казалось, что это целое состояние. А он продолжал, смеясь:

         - Маг и чародей! Ты только вообрази: все долги заплачены, чист, как стёклышко, и ещё тысяча! Да чего я теперь для следующей постановки не наделаю, бог ты мой! Хватит сезон дотянуть… Нет, маг и чародей!

          - Как же это всё вышло? – растерянно спрашивала мать.

- А так: оказывается, я забыл про одну большую пустошь и несколько лет ею не пользовался, а деловой человек взял да и отыскал, по доверенности предъявил на неё права, а затем её продал, деньгами покрыл все долги, даже вперёд мы с ним высчитали за месяц жалованье всем в театр, а тысяча – на разживу. Правда, гениально?

Черников делал вид, что конфузится.

- Ну, уж и гениально! На том стоим, коммерсанты; где же вам, дворянам, да ещё с этакими высокими стремлениями, всякие там пустопорожние землицы помнить? А мы на том стоим, на коммерции!

- Ну, спасибо вам от души! – горячо говорил отец.

- И не благодарите. По долгу совести и по любви к театру и к вашему семейству. Честь имеем кланяться. И к столу не зовите: нынче пятница, день постный; маменьке обещал с нею на манер монастырской трапезы откушать, а между прочим, у вас всегда ведь скоромное. Честь имею.

Когда он ушёл, мать сказала:

- А ты, Владимир Дмитриевич, от него отчёт подробный взял?

- Какой отчёт?

- В купле-продаже.

- Смешно! Ведь если бы он хотел меня обмануть, он бы мог мне не привезти этой тысячи.

- Но ведь ты доверял и Павлу Козыреву, и он тебе что-то присылал и привозил, а потом оказалось, что он сделался богатым человеком, в ты потерял всё, то имел.

- Ах, я же тебе говорил, что Павел Козырев, - совсем другое дело! Давай-ка попробуем: вижу, ветчина из наших родных палестин и порховские калачики…

***

У Черникова в магазине появились новые свежие товары; о приданом, которое он привёз из столицы для своей дочери, заговорил весь город. Он рассчитывал её вытащить в дворянки, и уже намечался жених из гвардии.

Тысячи отцу хватило ненадолго. И в один день, помню, вернувшись с няней с гулянья, я наткнулась дома на странный хаос. Прислуга, сбившись в кучу, перемывала косточки хозяев и среди нот сочувствия пускала скверные шипы сплетен и осуждения:

- Вон поглядели бы сродственники до чего у нас дошло небель с молотка идёт… небель описывают всю как есть и печатью казённой припечатывают.

Повсюду в доме двигались незнакомые фигуры с довольно гнусными, как мне тогда казалось, лицами. Они высматривали и вынюхивали во всех углах, стучали какими-то палочками в хрустальную посуду и даже в медные кастрюли на кухне.

Но что было особенно возмутительно – они не оставили в покое даже заветную чашечку матери, белую с незабудками, про которую говорили, что она из тончайшего северского фарфора, и мать пила в этот день из грубой, толстой чашки, взятой у Аксиньи.

- Всё описано, - сказала она мне грустно, - и моя чашечка.

Теперь от неё полетели телеграммы ко всем родственникам, потом снова появились у подъезда дрожки Черникова с серыми в яблоках лошадьми, и он сказал, что какие-то векселя переписаны за страшные проценты и что он нашёл ещё какого-то «страшного ростовщика».

Печати сняли, и жизнь как будто покатилась по старому руслу.

Но это только казалось. У матери я видела постоянно опухшие от слёз глаза, слышала слово «ликвидация» в разговорах отца:

- А когда после ликвидации я уеду, неужели на тебя взвалить всех девять человек детей?

- Но как же иначе? Мы остаёмся на месте; я буду служить, ты – присылать, сколько сможешь… как-нибудь и перебьёмся… Расплатиться с труппой у тебя хватит?

- Конечно, это главное, и я уже прикинул… не бойся, на совести моей ничего не унесу… А вот как ты будешь, бедная, если тебе придётся служить у какого-нибудь хама антрепренёра? Об этом страшно подумать!

Она усмехнулась:

- Его хамство ко мне не пристанет.

Помню последние дни ликвидации. Отец заплатил всё до копейки, никому не остался должен. Мало того, некоторым из актёров, которые сильно запивали, сам покупал билеты и, удержав из их жалованья часть, возвращал её только на вокзале, усаживая их в поезд.

Мать поступила кассиршей к новому антрепренёру. Отец уехал. Куда? Говорили, искать заработка. Вся огромная семья осталась на руках матери. Смутно доносились слухи об отце. Иногда он присылал деньги. Где он служил? Кем? Актёром, режиссёром?

Дома прислуга, сокращённая до минимума, шепталась, будто бы он буфетчиком поступил в какую-то кают-компанию и имеет дело с офицерами. Думаю, что это не совсем так: насколько знаю, заведующие хозяйством, буфетчики и повара у военных должны быть военные.

Но какая-то крупинка правды в этом, очевидно, всё же была: отец позднее, в дни моей ранней юности, оказался вдруг удивительно искусным кулинаром.

Отец приезжал домой на побывку в последующие годы хотя и не очень часто, но мы всё же знали некоторые подробности его жизни: что он служит в разных провинциальных труппах, а в междусезонье приезжает в Москву на биржу, откуда идёт организация всяких театральных коллективов как центра, так и провинции.

Хорошо мне запомнился короткий приезд отца домой летом в 1882 году.

Мне было почти десять лет, но жизнь сделала меня значительно старше и развитее своего возраста.

Отец должен был приехать в Новочеркасск с коллективом в июле. На знакомом милом здании театра появились афиши; на всех заборах и столбах замелькали анонсы о гастролях первого товарищества артистов. Среди них был и мой отец.

Я не помню всего репертуара гастролей; помню три названия: «Иудушка», «Ле» и «Кручина»; помню, как нетерпеливо мы ждали дорогих гостей; помню ликующую улыбку на лице Филиппа, подкатившего к нашему дому на своей лошади, и его поздравления «Аглае Николаевне с малюточками». Старый извозчик точно помолодел.

Город заволновался. Очевидно, Новочеркасск не очень-то баловал зимою театр ни своими постановками, ни труппой, ни выбором пьес. Преобладала старая ветошь, заезженные мелодрамы, банальные пьесы всем надоевшего репертуара, если судить о том, как поднимали сборы разные «Убийства Коверлей» и «Всадники без головы», где всё было построено на ходульных ужасах и эффектах: в «Коверлее» кого-то на глазах у публики раздавливал поезд; «Всадник без головы» появлялся на авансцене страшным призраком, крепко держась на коне и поражая публику срубленной окровавленной шеей. Но эти пьесы давали обильные сборы, и «Всадника без головы» в минуту жизни трудную выбрала для своего бенефиса и мать.

Она снова уселась в кассу и на эти гастроли, и мы забегали к ней с судками, а кстати забегали и милые «закулисы».

Ал. Алтаев

Фото - Галины Бусаровой