Переделкинские встречи. Тёмно-синие волосы, туфли и чулки


         В тот вечер у владельца газеты «Надьварад напло» Дёже Фехера среди гостей находилась дама, которая привлекала всеобщее внимание. Дама приехала погостить на родину в Надьварад из Парижа и на фоне местных модниц, тщившихся выглядеть по-столичному, выделялась прежде всего вызывающим туалетом, словно взялась эпатировать провинциальных кумушек.

У неё были тёмно-синие волосы и такого же цвета туфли и чулки. Лицо сильно раскрашенное, даже ноздри разрисованы в коралловый цвет. Она курила сигареты через мундштук, рассуждала об эмансипации, рассказывала о парижской жизни. Одним словом, производила впечатление роковой женщины.

Звали её Адель, по мужу – Диоши, она являлась дочерью местного торговца Брюля.

Эндре Ади видел её впервые. Он с любопытством разглядывал её.

На какой-то миг оба они, казалось, забыли, что находятся в обществе, что вокруг них люди. Их взоры пересеклись, скрестились, проникли друг в друга. Во всяком случае, Ади ощутил что-то вроде толчка в сердце, у него перехватило дыхание. Такого ещё не приходилось испытывать.

За весь тот год, до встречи с ней, Ади не написал ни одного стихотворения. Теперь словно воскрес для творчества. Одно за другим пишет стихи, посвящённые Леде, как он отныне называет её, создав анаграмму из имени Адель.

Адели скучно в городке, каким был тогда Надьварад и она благосклонно принимает ухаживания пылкого юноши – ведь он на пять лет моложе её. Да и стихи, обращённые к ней, такие необычные и искренние, льстят её самолюбию.

Судя по письмам, вскоре он смог записать в своём дневнике одно только слово – «счастье». Но оно оказалось непродолжительным, как солнышко в капризный осенний день. Эта «женщина слёз», так Ади называет её в первом стихотворении, обращённом к ней, приносит ему одни огорчения. Она откровенно кокетничает с другими мужчинами, то приближая его и одаривая лаской, то отдаляя.

Вскоре Адель – Леда уезжает в Будапешт, начинается их переписка. В первом письме к Леде он признаётся, что сходит с ума от любви, и заклинает: «Поверьте мне, Милая, Единственная, Неповторимая!»

Это письмо он пишет за столиком кафе – спешит отправить с посыльным к скорому коложварскому поезду. Его приводит в отчаяние неизвестность: какой приговор она ему вынесет?

Не выдержав разлуки, Ади под различными предлогами убегает из редакции и мчится в Будапешт – проводит ночи в поезде между Надьварадом и столицей, только бы побыть несколько часов с Ледой.

Возвращаясь, он бросается к столу и изливает чувства на бумаге – посылает ей письма и посвящает стихи.

Леда уехала в Париж. Ади проводил её до Вены. Грусть расставания смягчает мысль, что через несколько месяцев он снова увидит свою Единственную. Они условились: Ади приедет к ней в «град света». Его желание поскорее попасть в Париж подогревается молчанием Леды. Он умоляет ответить ему хотя бы несколькими строчками.

В начале 1904 года Ади садится в поезд и едет навстречу своей судьбе. И вот он в «граде света». Ему кажется, что он вырвался из ада, и теперь Леда ведёт его по волшебному раю. Она покажет ему этот современный Эдем, где он очистится от прежних грехов, познает блаженство любви, и эта любовь, вдохновив на создание шедевров, вознесёт его к вершинам славы.

С каждым днём Леда всё больше значила для него. Он обожает свою прекрасную и в то же время рассудительную Музу.

Так на свете не бывало.

Это больше, чем влюблённость.

Чувство к Леде пробудило в нём небывалый творческий огонь. Его стихи хлынули обильным потоком, соединяясь в любовные циклы: «Псалмы к Леде», «Золотая статуя Леды» и другие.

Уже первые месяцы жизни в Париже многое изменили в мировосприятии Ади. Он оттаял душой. Всё для него внове: и желания, и упоение, и радость. И сама здешняя жизнь, которая как сплошное полыхание любовного огня.

Весной вместе с Ледой он отправляется в предгорья Альп, на озеро Вюрм. Это были дни счастья.

Спустя пару месяцев они у моря, в колдовской стране Лазури. Бродят среди апельсиновых и лимонных рощ, под сенью каштановых лесов, любуются альпийскими фиалками – их синими огоньками в горной луговой траве. Наслаждаются уединением и «любят как сумасшедшие».

Когда они возвращаются в Париж, он, опьянённый и счастливый, восклицает: «Не жди, Дунай, - у Сены я умру».

Что касается его стихов, то это не просто воспевание телесного, а выражение высокого, облагораживающего чувства…

В характере Леды всё явственнее стали проявляться властность, стремление подчинить его себе. К тому же она оказалась безумно ревнивой, порой не по существу придирчивой, буквально изводила Ади своими, чаще всего необоснованными, попрёками и капризами. Хотя, справедливости ради, надо всё же сказать, что подчас он давал к тому повод. Случалось, пропадал на несколько дней и неизвестно где ночевал, приходил навеселе, транжирил деньги в ресторанах. Ей казалось, что она теряет его, и с тем большим рвением хотела привязать к себе, изменить его богемный образ жизни, вынудить к покорности.

Ади, не переносивший принуждения, а тем более рабства, упрямо противился её покушениям, как ему казалось, на его свободу.

В такие моменты оба они становились нетерпимыми, язвительными и непримиримыми. Вопреки здравому смыслу ни за что не желали проявить уступчивость.

После таких терзавших нервы поединков они пылко мирились и вновь какое-то время не могли и дня прожить друг без друга.

Ади не сдержал своего слова и вернулся на берега Дуная. Они с Ледой решили, что им стоит на время расстаться, спокойно поразмыслить о том, как быть дальше, в разлуке испытать чувство. Этого требовало и здоровье Ади. Нервы его были напряжены и от злоупотребления спиртным, и от чрезмерного курения, его мучили бессонница и головные боли. Уезжал он, однако, с горечью и, по его словам, плакал, садясь в поезд. Всё ещё оставался рабом своей страсти и не мыслил жизни без Леды.

И уже очень скоро впал в отчаяние. «Я не сплю уже неделю, - пишет он ей, - мне страшны ночи, они тяготят меня. Даже в дрёме, полусне мне являетесь вы, только вы передо мной».

        Свидетели их отношений в те годы большей частью возлагали вину на Леду. Её упрекали в том, что она своим непониманием, необоснованной требовательностью и упрёками разрушала здоровье Ади. Но они же признавали, что, возможно, творчество Ади сложилось бы иначе и его лирика того периода не достигла бы таких вершин, если бы не эта женщина из Надьварада. Ему повезло, что на своём пути он встретил Леду. Некоторые из современников склонны были во всём винить поэта, а её выставляли пострадавшей на воображаемом процессе против Ади.

Но ближе всех к истине оказались, пожалуй, те, кто считал их жертвами роковой страсти, охватившей обоих. Ади хотел, чтобы его любили таким, какой он есть, со всеми недостатками. Леда же не могла с этим смириться, не желала покоряться его эгоистическому характеру, и сама, будучи крайне себялюбивой, восставала против подчинения.

Мягкая и, в сущности, добрая, она на глазах менялась в минуты ссор и распрей. Ещё больше обнажались её отталкивающие черты: непреклонность и властолюбие. В эти минуты её и без того приглушённый, томный голос, который так волновал Ади, напоминая звуки органа, становился нестерпимо скрипучим и хриплым, и вся она из кроткой и любящей превращалась в фурию, злобную и жестокую.

Проще говоря, два эгоцентрика, захваченные взаимным влечением, столкнулись в единоборстве, в котором каждый стремился взять верх.

Вдали от Леды всё, что так угнетало Ади, скоро забылось, осталось лишь желание как можно скорее увидеть её. «Без Вас я не могу и не хочу жить, - жалуется он, - исстрадавшаяся душа жаждет Вас».

На эти его пылкие послания Леда если и отвечает, то скупыми строчками, лишь распаляя страсть своего Банди, как любовно называла она его именем знаменитого венгерского бетяра – разбойника. Может показаться, что она и на расстоянии продолжала борьбу за власть над ним.

Наконец ему удаётся вырваться в Париж.

Леда встретила радостно, словно не чаяла дождаться. Так оно и было на самом деле – ведь и она любила.

И вот уже экспресс «Лазурный берег» мчит их снова к морю. Сверкающие пейзажи Ривьеры, чудесные, волшебные краски природы оказывают благотворное действие на Ади.

Но главное его лекарство – Леда. Её присутствие, как чудодейственное средство, успокаивает больные нервы поэта.

Написанные тогда стихи и новеллы излучают философское умиротворение и покой, полны тихой радости, но и затаённой грусти от предстоящей скоро разлуки. Дела требовали, чтобы Ади тем же летом вернулся домой. И как ни горько было думать об этом, утешало то, что Леда согласилась приехать к нему в Будапешт.

Как обещала, Леда приехала. Ади повёз её в деревню к родителям чуть ли не невестой. Впрочем, он действительно тогда всерьёз задумывался о женитьбе.

Приём был вежливым, но прошёл достаточно натянуто и холодно. И ничего, кроме досады и огорчения, не оставил в душе Ади и Леды. Она не преминула упрекнуть его. Этой искры было достаточно, чтобы вспыхнула ссора.

И снова жар сменился холодом, между ними вновь разверзлась пропасть отчуждения, напомнив, что «под торжественным сверканием посвящённых Леде стихов, продолжала таиться взаимная нетерпимость, рвущая нити всё больше слабеющей их связи».

Леда уехала.

Как бы раскачиваясь на качелях любви и ненависти, он боготворил Леду и проклинал. Порой ему казалось, что она воистину богодьявол, а не человек.

Но они всё ещё нуждались друг в друге, и временами чувственные бури захватывали их.

Летом 1909 года Ади ложится в клужскую психиатрическую клинику – его нервы вконец расшатались.

Леда советует ему: «Продолжай курс лечения и терпи, пока сможешь». Её письма этого периода полны любви и заботы.

Едва выйдя из клиники, Ади спешит в Швейцарию, где его ждёт Леда. А на рождество они уже в Париже. Он говорит ей, что после такой любви и взаимной преданности нельзя доставлять друг другу страдания. Но Леда будто не слышит его, она вновь упрекает Ади в изменах, придирается к каждому слову. Курс лечения в Клуже идёт насмарку.

Весной Ади возвращается в Будапешт. Ему кажется, что на этот раз они расстались навсегда.

Иначе думала Леда. Её уязвлённое самолюбие стремилось вернуть его, женская гордость не желала мириться с потерей власти над ним, с утратой возлюбленного. Но, как известно, старая мудрость гласит: мужчину легко завоевать, трудно удержать. И Леда, чувствуя, что теряет Ади, бросив всё в Париже, осенью мчится в Будапешт. К тому же ей хочется вместе с ним отметить очередную годовщину их знакомства, которое началось здесь ровно шесть лет назад.

Да, говорит Ади, минуло шесть яростных лет, как впервые свела их судьба, и шесть натисков осени сердце его отразило.

Временами ему кажется, что можно бы начать всё сначала.

Однако Ади снова бежит от Леды – уезжает в Татры в санаторий.

Пройдёт ещё несколько лет, прежде чем он окончательно решится на последний шаг. До этого будут ещё попытки примирения, совместные поездки в Рим, в Монте-Карло, в Ниццу, возвращение к старым планам женитьбы в надежде, что это положит конец их ссорам. «Если вы хотите, я скоро буду в Париже, и тогда мы всё сможем обговорить. В конце концов меня пугает лишь то, что на вас нельзя положиться, пугают ваши капризы и денежные запросы. Но если вы меня любите, тогда всё будет в порядке».

В мае 1912 года Леда снова приехала в Будапешт, и уже в первые дни они с Ади крупно поссорились. Это был конец.

Ади пишет свой знаменитый «Прекрасный прощальный привет» - самое жестокое, по мнению некоторых литературоведов, из всех стихотворений, кем-либо когда-либо написанных женщине. Этим стихотворением поэт вырвал самого себя из прошлого.

Разбейся, сто раз разбитое чудо:

Если нужно тебе отпущенье –

Отпускаю в сто первый – последний – раз.

Отпускаю, держать не буду.

Организатор и ведущий: Гера Армадеров

1990 год

Фото: Эндре Ади