Между молнией и громом


Девятнадцатого марта сего года многим позже ужина от дома богатейшего русского промышленника Сергея Владимировича Домнина отъехала – заложенная, по велению хозяина, ещё с утра – коляска с именным вензелем, чем-то напоминающим латинскую букву «омега». Это единственно-любимый хозяйский родственник – племянник Александр Николаевич Домнин, прилежный ученик художественного класса академикам Шевелёва – начинал своё многообещающее путешествие из России во Францию, а точнее, из Петербурга в Париж. Вместе с Александром Николаевичем в путь отправился и его личный секретарь, которого в Европе называли не иначе как камердинер.

- Почему? Почему так долго до вокзала? – спросил живописец и с лёгкой небрежностью в движениях приоткрыл собранный камердинером саквояж.

Камердинер развёл руками.

До самого вокзала они ехали, не проронив ни единого слова. Первым, уже на перроне, тишину нарушил Александр Николаевич.

- Вот что, Щеблев, - медленно произнёс живописец, - сейчас мы отправляемся в Париж и, будьте любезны, если уж не все свои мысли, то хотя бы все свои фразы, обращённые ко мне, посвятите этому прекраснейшему городу. Сделайте милость…

- А я, наверное, - несколько смущённо заговорил с Домниным внезапно появившийся незнакомец в бежевом цилиндре, - злостный конкурент Вашего уважаемого дядюшки, Сергея Владимировича.

Этот незнакомец проследовал за живописцем и его камердинером сначала в вагон, а потом уже и в само купе.

- Как прикажете Вас понимать? – достав из саквояжа английскую табакерку, поинтересовался Домнин.

- Очень просто, - улыбнулся незнакомец, которому на вид было не более двадцати пяти лет. Я поверенный древопромышленника Кромлева. Они с Вашим дядюшкой всю прошлую осень судились.

- И что же, в таком случае, Вам надобно от меня? – несколько устало спросил живописец.

Поверенный наградил попутчиков ещё парой весьма милых улыбок и, пожав плечами, заметил:

- Месье Абер подписал берёзовую купчую с древопромышленником Кромлевым. А в Париж на обсуждение самих этих поставок почему-то вместе со мной едете и Вы…

Поверенный явно намекал совершенно не вникающему в дела своего дяди Александру Николаевичу на недопустимость каких-либо древесных сделок между месье Абером и Домниным.

- Вы заблуждаетесь, - немедленно возразил Щеблев. – Александра Николаевича вовсе не интересует древесная промышленность, он – живописец и направляется в Париж с исключительно культурной миссией.

- Прекрасно, прекрасно, - сохраняя амплуа располагающего к себе человека, торопливо залепетал попутчик.

Домнин раскрыл тетрадь текущих дел и приступил к изучению ещё в Петербурге намеченных планов.

- О, это, вероятно, Ваша записка, - поднимая случайно выпавший из тетради листок, наигранно воскликнул поверенный.

Александр Николаевич взглянул на записку и, изменившись в лице, швырнул её в сторону.

 - Бульвар Златогласых Петухов, - словно по секрету произнёс незваный попутчик. – Лавки месье Дюбре славятся на весь Париж великим разнообразием именно перчаток и шейных платков.

Домнин, очень сожалея, что посторонний человек, тем более поверенный дядюшкиного конкурента, явился свидетелем его несдержанности, рассеянно переспросил:

- Лавки? Какие лавки? С какими перчатками и шейными платкам? Простите, но я Вас совсем не понимаю, - развёл он руками.

- Ну, как же, те самые, - со свойственной ему деликатностью пояснил поверенный. – Невольно прочёл Вашу записку. Миллион извинений, невольно.

- Щеблев, - дождавшись когда навязчивый попутчик покинет купе, обратился к камердинеру Александр Николаевич. – Выкиньте мусор.

И указал на скомканную им же самим записку.

К полуночи, что, в общем, и было характерно для Домнина, он отправился ужинать в вагон restaurant. Присев за столик у раскрытого окна, Александр Николаевич подозвал официанта.

- Месье Домнин! А я Вас сразу и не узнал. Разрешите…

И элегантный господин, имя которого Жорж Оливье Мажен, также присел за столик у раскрытого окна.

- Горделивая осанка, велюровые перчатки, - осматривая Домнина продолжил свой монолог господин. – Неужто Вы, Александр Николаевич, вот так, за какие-нибудь два – два с половиной года из прилежного Шевелёвского ученика превратились в маститого, знающего себе цену художника?

Жорж Оливье Мажен являлся бессменным председателем закупочной комиссии Парижской картинной Галереи Патрика Лаузона. И теперь, подписав в Петербурге, контракт о приобретении нескольких полотен русского пейзажиста Сверкнурова, месье Мажен возвращался домой.

Личная коллекция Сергея Владимировича Домнина насчитывала сто двадцать живописных и около двухсот графических работ известных мастеров ведущих европейских школ. Регулярное пополнение этой коллекции осуществлялось не без завидно оплачиваемого участия Жоржа Оливье.

- Нет, месье Мажен, я не маститый художник, - отпив из рюмки вишнёвого ликёра, меланхолично произнёс Домнин. – Я подумываю о создании собственной коллекции. Хотелось бы что-нибудь из голландцев…

- Прекрасная идея! Всегда к Вашим услугам, - воскликнул господин Жорж. – А на какие, простите, средства Вы собираетесь приобретать так называемых голландцев, на дядюшкины?

Побледнев от возмущения, Александр Николаевич устремил на своего собеседника взор, настолько полный ненависти и презрения, что последнему оставалось лишь развести руками.

По прибытии в Париж Александр Николаевич и Щеблев сразу же направились в отель «Soleis», номер-люкс которого, в ожидании достойных его постояльцев, пустовал целыми месяцами.

Представившись портье как член модного петербуржского кружка «Кисть и ферзь» и выложив на стойку внушительную пачку французских ассигнаций, Александр Николаевич, однако же, не получил ключ. 

                    Конец первой части

Елена Чапленко

Фото - Галины Бусаровой