Элитность начитанности. Чарльз Диккенс. Из Американских заметок.

Нью-Йорк


Многим известно, что большой проспект Нью-Йорка, служащий местом для прогулок, называется Бродвеем; это широкая и шумная улица, которая тянется мили на четыре от Бэттери Гарденс и до противоположного конца города, где она переходит в просёлочную дорогу. Не присесть ли нам на верхнем этаже отеля Карлтон (расположенного в лучшей части этой главной нью-йоркской артерии), а когда надоест смотреть на жизнь, кишащую внизу, не выйти ли рука об руку на улицу и не смешаться ли с людским потоком?

Тёплая погода! Солнечные лучи, проникая сквозь открытое окно, припекают головы, как будто их направляют на нас сквозь зажигательное стекло; день в самом разгаре, и погода стоит удивительная для этого времени года. Есть ли в мире ещё такая солнечная улица, как Бродвей? Омнибусам здесь нет числа. С полдюжины проехало мимо за такое же количество минут. И масса наёмных кебов и колясок: двуколки, фаэтоны, тильбюри с огромными колёсами и собственные выезды – довольно неуклюжие и мало чем отличающиеся от омнибусов; они рассчитаны на плохие дороги, начинающиеся там, где кончаются городские мостовые. Кучера – негры и белые; в соломенных шляпах, белых шляпах, в лакированных фуражках, в меховых шапках; в куртках бурого, чёрного, коричневого, зелёного, синего цвета, нанковых, холщовых или из полосатой бумазеи; а вон, - единственный случай (смотрите, пока он едет мимо, а то будет слишком поздно), - экипаж со слугами в ливреях. Это какой-то республиканец с юга, который нарядил своих чернокожих в ливрею и, словно какой-нибудь султан, весь раздулся от сознания собственного великолепия и могущества. А там, подальше, где остановился фаэтон, запряжённый парой серых лошадей с аккуратно подстриженным хвостами и гривами, стоит грум из Йоркшира, совсем недавно прибывший в эти места…

Но дамы – бог мой, как они разодеты! За десять минут мы видели столько всевозможных расцветок, сколько в другом месте за десять дней не увидишь. Какие разнообразнейшие зонтики! Какие шелка и атласы всех цветов радуги! Какие розовые тонкие чулки и тесные остроносые туфли, развевающиеся ленты и шёлковые кисти и целая выставка роскошных накидок с пёстрыми капюшонами и на яркой подкладке! Молодые люди, как видно, предпочитают отложные воротнички, заботливо холят бакенбарды и особенно бородку, но и по одежде и по манерам им далеко до дам, - ведь они принадлежат к совсем особой разновидности рода человеческого.

А этот узкий проспект, обожжённый до пузырей палящими лучами солнца, - Уолл-стрит: товарная биржа и Ломбард-стрит (улица в Лондоне, где находятся крупнейшие банки) Нью-Йорка. Много богатств с головокружительной быстротой возникло на этой улице, и много было на ней не менее головокружительных банкротств. Некоторым из тех самых торговцев, которые, как видите, околачиваются здесь сейчас, случалось, подобно богачу из «Тысячи и одной ночи», запереть в сейфе деньги, а открыв его, обнаружить там одни сухие листья. Внизу, у набережной, где бугшприты кораблей притягиваются над тротуарами и чуть не взлетают в окна, стоят на якоре прекрасные американские корабли, благодаря которым американское судоходство считается лучшим в мире. Она привезли сюда иностранцев, которыми кишат все улицы; возможно, их здесь не больше, чем в других торговых городах, но повсюду в других местах у них есть свои излюбленные прибежища, и их не так-то легко обнаружить, а здесь они заполняют весь город.

Мы снова должны пересечь Бродвей: нам становится словно немного прохладнее при виде больших глыб чистого льда, которые везут в магазины и бары, а также при виде ананасов и арбузов, в изобилии выставленных на витринах. Видите, какие здесь прекрасные улицы с просторными домами! Уолл-стрит пышно обставляла и потом опустошала многие из них. Дальше – большой зелёный тенистый сквер…

Снова через Бродвей, и, покинув пёструю толпу и сверкающие витрины магазинов, мы вступаем на другой длинный проспект – Бауэри. А вон, дальше, видите, - конка: рысцой бегут две рослые лошади, везущие без особого труда дюжину-другую людей да ещё большой деревянный фургон в придачу. Магазины здесь победней, прохожие не такие весёлые. Тут покупают готовое платье и готовые блюда, а бурный водоворот экипажей сменяется глухим грохотом тележек и повозок. В изобилии встречаются вывески, похожие на речные буйки или маленькие воздушные шарики, привязанные верёвками к шестам и раскачивающиеся из стороны в сторону, - взгляните: они обещают вам «Устрицы во всех видах». Они соблазняют…

Что за мрачный фасад – громада в псевдоегипетском стиле, похожая на дворец колдуна из мелодрамы? – Знаменитая тюрьма, именуемая «Гробнице».

Давайте снова пойдём по весёлым улицам.

Опять Бродвей! Те же дамы, одетые в яркие цвета, прогуливаются здесь взад и вперёд, парами и в одиночку; а чуть подальше – тот самый светло-голубой зонтик, который раз двадцать проплыл мимо окон отеля, пока мы там сидели. Вот тут мы перейдём улицу. Осторожно – свиньи! Вон за тем экипажем бегут рысцой две дородные хавроньи, а избранная компания – с полдюжины свинтусов – только что завернула за угол. Каждая свинья отыскивает своё место жительства куда лучше, чем если бы ей кто-нибудь указывал его. Иногда какой-нибудь юнец опрометью бежит домой; но это редкое исключение! Их (свиней) отличительные черты – полнейшее самообладание, самоуверенность и непоколебимое спокойствие.

На улицах и в магазинах теперь зажглись огни, и когда вы смотрите вдоль длинного проспекта, унизанного яркими язычками гала, вспоминается Оксфорд-стрит или Пикадилли. То тут, то там несколько широких ступеней ведут в подвал, и цветной фонарик указывает вам путь в салун, где играют в шары, или в кабачок с кегельбаном, - там играют в кегли на десять фигур – игра, которая требует и ловкости и удачи; она была изобретена, когда конгресс принял закон, запретивший игру в обыкновенные кегли на девять фигур. У других лестниц, ведущих вниз, висят другие фонарики, призывающие в устричные погребки, - приятные местечки, сказал бы я, не только благодаря отменному приготовлению устриц, величиной чуть не с тарелочку для сыра, но и потому, что из всех категорий пожирателей рыбы, мяса или дичи в этих широтах только у глотателей устриц отсутствует стадный инстинкт: уподобляясь по характеру ракушкам, которые им приходится вскрывать, и подражая замкнутости устриц, которые составляют их пищу, они сидят порознь в нишах с задёрнутыми занавесями и задают пиры на две, а не на двести персон.

Но какая тишина на улицах! Разве нет бродячих музыкантов, играющих на духовых или струнных инструментах? Ни единого. Разве днём здесь не бывает представлений петрушки, театра марионеток, дрессированных собачек, жонглёров, фокусников, оркестрионов или хотя бы шарманщиков? Нет, никогда. Впрочем, я припоминаю кое-что. Шарманщика с обезьянкой – игривой по натуре, но быстро превратившейся в вялую, неповоротливую обезьяну утилитарной школы. Но больше ничто не оживляет улиц; не встретишь даже такой ерунды, как белая мышь в вертящейся клетке.

Разве здесь нет развлечений? Как же, есть, - вон там, через дорогу, лекционный зал, откуда вырываются снопы света; трижды в неделю, а то и чаще, бывают вечерние богослужения для дам. Для молодых джентльменов существуют контора, магазин и бар; последний, как вы можете заметить, заглянув в эти окна, порядком набит. Трах! Стук молотка, разбивающего куски льда, и освежающее шуршанье раздробленных кусочков, когда в процессе сбивания коктейлей они перемещаются из одного стакана в другой. Никаких развлечений? А что же, по-вашему, делают эти сосатели сигар и поглотители крепких напитков, чьи шляпы и ноги занимают самые разнообразные и неожиданные положения, - разве они не развлекаются? Разве пятьдесят газет, заголовки которых выкрикивают на всю улицу эти преждевременно повзрослевшие пострелята и которые старательно подшиваются здешними жителями, - разве это не развлечение? И не какие-нибудь пресные, водянистые развлечения, - вам преподносится крепкий, добротный материал: здесь не брезгуют ни клеветой, ни оскорблениями; срывают крыши с частных домов, словно Хромой бес в Испании; сводничают и потворствуют развитию порочных вкусов во всех разновидностях и набивают наспех состряпанной ложью самую ненасытную из утроб; поступки каждого общественного деятеля объясняют самыми низкими и гнусными побуждениями; от недвижного, израненного тела политики отпугивают всякого самаритянина, приближающегося к ней с чистой совестью и добрыми намерениями; с криком и свистом, под гром рукоплесканий тысяч грязных рук выпускают на подмостки отъявленных мерзавцев и гнуснейших мошенников.

А вы говорите, что нет развлечений!

Давайте снова пустимся в путь: пройдём сквозь эти дебри, именуемые отелем, нижний этаж которого заполнен магазинами, - он похож на театр где-нибудь на континенте или на Лондонскую оперу, только без колонн, - и окунёмся в толпу на Файв Пойнтс. Но, во-первых необходимо взять с собой в качестве эскорта этих двух полицейских, которых вы признали бы по их энергии и безукоризненной выправке, даже если бы встретились с ними в Великой пустыне. Видно, правда, что известный род деятельности, где бы ею не занимались, накладывает на человека определённый отпечаток. Эти двое вполне могли бы быть зачаты, рождены и выращены на Бау-стрит (улица в Лондоне, на которой находится главное полицейское управление).

Вот оно, это переплетение узких улиц, разветвляющихся направо и налево… Даже сами дома преждевременно состарились от разврата. Видите, как прогнулись подгнившие балки и как окна с выбитыми или составленными из кусочков стёклами глядят на мир хмурым, затуманенным взглядом, точно глаза, подбитые в пьяной драке.

Почти каждый из домов, которые мы до сих пор видели, представляет собой таверну с низким потолком; стены баров украшены цветными литографиями Вашингтона (Джордж Вашингтон 1732-1799), английской королевы Виктории и изображениями американского орла. Между углублениями, в которых стоят бутылки, вкраплены кусочки зеркала и цветные бумажки, - даже здесь в какой-то мере чувствуется любовь к украшениям. И поскольку завсегдатаи этих притонов – моряки, на стенах красуется с десяток картинок на морские сюжеты; прощания матросов с возлюбленными, портреты Уильяма из баллады и его черноокой Сьюзен, храброго контрабандиста Уила Уотча, пирата Поля Джонсона и тому подобных личностей; королева Виктория вкупе с Вашингтоном изумлённо взирает своими нарисованными глазами на эту странную компанию и на те сцены, которые частенько разыгрываются в их присутствии.

Что это за место? Куда ведёт эта убогая улица? Мы выходим на подобие площади, окружённой домами; в некоторые из них можно войти, лишь поднявшись по шаткой деревянной лестнице, пристроенной снаружи. Что там, за этими покосившимися ступенями, которые скрипят под нашими ногами? Убогая комнатёнка, освещённая тусклым светом единственной свечи и лишённая каких-либо удобств, если не считать тех, которые представляет обитателю жалкая постель.

Есть в этом квартале тупики и переулки, мощённые грязью, доходящей до колен; подвалы, где эти люди пляшут и играют, - стены их украшены грубыми рисунками, изображающими корабли и крепости, а также флаги и бесчисленных орлов: разрушенные дома, всё нутро которых видно с улицы, а сквозь широкие расселины в стенах просвечивают другие развалины, словно миру порока и нищеты нечего больше показать; отвратительные притоны, названия которых происходят от слов «кража» и «убийство». Всё, что есть гнусного, опустившегося, - всё вы найдёте здесь.

Наш проводник держит руку на щеколде двери, ведущей в «Олмэкс», и, стоя на нижней ступеньке лестницы, окликает нас, - чтобы попасть в зал фешенебельного заведения в Файв Пойнтс, надо спуститься под землю. Зайдём? Только на минутку.

Ого! И преуспевает же хозяйка «Олмэкса»! Это дебелая мулатка со сверкающими глазами, голова её кокетливо повязана пёстрым платком. Не отстаёт от неё в щегольстве и сам хозяин: на нём франтоватая синяя куртка, похожая на те, что носят пароходные стюарды; на мизинце блестит толстое золотое кольца, а вокруг шеи обвилась золотая цепь от часов. Как он рад видеть нас! Что нам угодно заказать? Танец? Сию минуту, сэр, - увидите настоящую пляску.

Дородный чёрный скрипач и его приятель с бубном в руках подходят к краю небольшой эстрады, на которой они обычно восседают; раздаётся весёлая мелодия. Пять или шесть пар выходят танцевать под предводительством весёлого молодого негра – души общества и лучшего из известных здесь танцоров. Он без конца строит рожи к великому удовольствию всех остальных, а они не перестают улыбаться во весь рот. Среди танцующих – две молодые мулатки с большими чёрными скромно потупленными глазами; головы их повязаны по той же моде, что и у хозяйки; они очень смущаются, - или только прикидываются смущёнными, - словно никогда раньше не танцевали, и потому не поднимают глаз на присутствующих, и их кавалеры не видят ничего, кроме длинных, загнутых ресниц.

Но вот начинается танец. Каждый джентльмен выстаивает перед своей дамой, сколько ему заблагорассудится, а его дама так же долго выстаивает перед ним, и всё это длится столько времени, что развлечение начинает становиться в тягость, как вдруг на помощь выскакивает весёлый герой. Скрипач тотчас осклабился и принялся изо всех сил пиликать на скрипке; энергичней забренчал бубен; веселей заулыбались танцоры; радостней засияло лицо хозяйки; живей зашевелился хозяин; ярче загорелись даже свечи. Глиссад, двойной глиссад, шассе и круазе; он щёлкает пальцами, вращает глазами, выворачивает колени, вывёртывает ноги, кружится на носках и на пятках, будто для него ничего не существует, кроме пальцев человека, отбивающего такт на бубне; он танцует, словно у него две левые ноги, две правые ноги, две деревянные ноги, две проволочные ноги, две пружинные ноги, - всякие ноги и никаких ног, - и всё ему нипочём. Когда ещё, в жизни или в танце, награждали человека таким громом аплодисментов, какие раздались, как только он закончил танец, закружив до полусмерти свою даму, да и самого себя, с победоносным видом вскочил на стойку и потребовал чего-нибудь выпить, неподражаемо хмыкнув при этом, как хмыкают миллионы Джимов Кроу (Джим Кроу – прозвище негров в Америке).

…когда мы вышли на широкую улицу, ветерок подул нам в лицо своим чистым дыханием и звёзды снова стали яркими.

Что там за невыносимый звон больших колоколов, грохот колёс и крики в отдалении? Это пожар. А что это за багровый отсвет с другой стороны? – Другой пожар. А что это за обуглившиеся и почерневшие стены перед нами? Дом, где был пожар. Не так давно в одном официальном сообщении был сделан более чем прозрачный намёк на то, что зачастую эти пожары не совсем случайны и что спекулянты и ловкачи извлекают выгоду даже из пламени, - но как бы то ни было, прошлой ночью был один пожар, сегодня ночью – два, и можете держать пари на сто против ста, что завтра будет, по меньшей мере, ещё один. Итак, утешаясь подобными мыслями, давайте пожелаем друг другу спокойной ночи и отправимся спать.

…в Нью-Йорке имеются превосходные больницы и школы, литературные общества и библиотеки, замечательная пожарная команда (что и неудивительно, при наличии столь частой практики) и благотворительные заведения всякого рода и сорта.

В городе три крупных театра. Два из них – «Парк» и «Бауэри» - занимают большие элегантные и красивые здания, и я с сожалением вынужден признать, что они обычно пустуют. Третий – «Олимпик» - крошечная коробочка, где ставят водевили и фарсы. Им на редкость хорошо руководит мистер Митчелл, комический актёр большой оригинальности и спокойного юмора, - его прекрасно помнят и чтят лондонские материалы. Я счастлив сообщить об этом достойном джентльмене, что скамьи его театра обычно заполнены до отказа и в зале каждый вечер звучит смех. Я чуть не забыл о маленьком летнем театре под названием «Ниблос», при котором имеется сад с различными увеселениями, но полагаю, что и он не составляет исключения, и так же, как и все театры, страдает от депрессии, охватившей, к несчастью, «театральную коммерцию» или то, что в шутку так именуется.

Местность вокруг Нью-Йорка необычайно, чарующе живописна. Климат – на что я уже указывал – более чем тёплый. Я не хочу, чтобы меня или моих читателей начала трепать лихорадка, и потому не буду задаваться вопросом, что бы творилось в Нью-Йорке, если бы с чудесного залива, на берегу которого он расположен, не дул по вечерам морской бриз. Тон, коего придерживается в этом городе лучшее общество, сходен с тем, который царит в Бостоне; здесь, пожалуй, в несколько большей мере чувствуется меркантильный дух, но для общего тона характерны лоск, утончённость и неизменное гостеприимство. Дома и стол отличаются изысканностью; встают и ложатся здесь позднее, нравы несколько свободнее, и здесь, пожалуй, сильнее развито соперничество в щегольстве и умении выставить напоказ богатство и жить на широкую ногу. Дамы необычайно красивы.

Пер. Т. Кудрявцевой 

Фото - Галины Бусаровой