Элитность начитанности. Чарльз Диккенс. Из американских заметок.

К берегам


В тот день мы пообедали все вместе; и компания была не малая: не менее восьмидесяти шести человек. Судно, имея на борту полный запас угля и большое количество пассажиров, сидело в воде довольно глубоко, погода была безветренна, море спокойно, и качка ощущалась лишь слегка, так что уже к середине обеда даже те, кто был наименее уверен в себе, удивительно осмелели.

Несмотря на этот бодрый он, преисполненный мужества и уверенности, я не мог не заметить, что лишь очень немногие задержались после обеда за бокалом вина. За чаем было куда менее людно, чем за обедом, и игроков в вист оказалось меньше, чем можно было ожидать.

Расхаживание, и курение, и потягивание коньяка с водой (но всегда и только на открытом воздухе) продолжались с неослабным усердием часов до одиннадцати, когда пришло время «сойти в каюту» - ни один мореход, имеющий за плечами семичасовой опыт, не скажет «пойти спать».

Следующие два дня прошли примерно так же – с умеренно-свежим ветром и без дождя. Я много читал в постели (но и по сей день не знаю, что именно) и не надолго выходил побродить по палубе; с невыразимым отвращением пил коньяк с холодной водой и упорно грыз твёрдые галеты.

Настаёт третье утро. Меня пробуждает от сна отчаянный вопль моей жены, желающей знать, не грозит ли нам опасность. Я приподымаюсь и выглядываю из постели. Кувшин с водой ныряет и прыгает, как резвый дельфин; все небольшие предметы плавают, за исключением моих башмаков, севших на мель на саквояже, словно пара угольных барж. Внезапно они подпрыгивают в воздух, а зеркало, прибитое к стене, у меня на глазах прилипает к потолку и прочно там обосновывается. В то же время дверь совсем исчезает, и новая дверь открывается в полу. Тогда я начинаю понимаю, что каюта стоит вверх ногами.

Ещё не успели вы как-то приспособиться к этому новому положению вещей, как судно выпрямляется. Не успели вы молвить «Слава богу!», как оно снова накреняется. Не успели выкрикнуть, что оно накренилось, как вам уже кажется, что оно двинулось вперёд, что это – живое существо… Не усели вы удивиться, как оно подпрыгивает высоко в воздух. Ещё не завершив прыжка, - уже ныряет глубоко в воду. Ещё не выбравшись на поверхность, - выделывает сальто мортале. Едва успев снова встать на ноги, - стремительно кидается назад. И так оно двигается – шатаясь, вздымаясь, опускаясь, борясь, прыгая, ныряя, подскакивая, подрагивая, переливаясь и покачиваясь и проделывая эти движения иногда по очереди, а иногда все сразу, пока вы не почувствуете, что готовы взреветь о пощаде.

Проходит стюард.

- Стюард!

- Сэр?

- Что происходит?

- Довольно сильное волнение, сэр, и встречный ветер.

Представьте вой ветра, рёв моря, потоки дождя, неистовство стихий, восставших против него. Вообразите небо, тёмное и бурное, и облака, в дикой гармонии с волнами образующие новый океан в воздухе. Добавьте ко всему этому грохот на палубе и под ней; поспешный топот ног; громкие хриплые голоса моряков; бульканье воды, вливающейся и выливающейся через шпигаты; и время от времени – тяжёлый удар волны о палубный настил над вашей головой, точно глухой, тяжкий отголосок громового раската в склепе, - это и будет встречный ветер…

Я умалчиваю о том, что можно назвать местными шумами на судне: звон бьющегося стекла и фаянса, быстрые шаги сбегающих по трапу стюардов, весёлые прыжки по палубе оторвавшихся бочонков и несколько дюжин беглых бутылок портера и весьма любопытные, но отнюдь не веселящие душу звуки, издаваемые в различных каютах семьюдесятью пассажирами, слишком немощными, чтобы подняться к завтраку. О них я умалчиваю: хоть я и слушал этот концерт три или четыре дня к ряду, но слышать его, вероятно, был способен не дольше четверти минуты, по истечении какового промежутка времени снова укладывался, безмерно страдая от морской болезни.

…жена моя была чересчур больна, чтобы говорить со мной. Если мне дозволят воспользоваться таким примером, дабы обрисовать состояние моего ума, то я сказал бы, что чувствовал себя точно также, как мистер Уиллет-старший после того, как погромщики посетили его бар в Чигуэлле. Ничто не могло бы меня удивить. Если бы в минуту просветления… в мою крошечную конуру совершенно наяву и средь бела дня явилось привидение в образе почтальона в алом кафтане и с колокольчиком и, попросив извинения за то, что оно промочило ноги, пройдясь по морю, вручило мне письмо с знакомым почерком на конверте, я уверен, что ни на йоту не удивился бы. я принял бы это как должное. Если бы в каюту вошёл сам Нептун с жареной акулой на трезубце, я бы отнёсся к этому как к одному из самых обычных повседневных происшествий.

…моему выздоровлению в значительной мере помог штормовой ветер, который поднялся как-то на закате, когда мы уже дней десять были в море, и, всё набирая силу, дул до самого утра; он утих всего на какой-нибудь час незадолго до полуночи. И в неестественном спокойствии воздуха в этот час и в последующем нарастании шторма было что-то столь грозное и безотчётно зловещее, что я почти почувствовал облегчение, когда он разразился с полной силой.

Никогда не забуду я, с каким трудом пробирался корабль в ту ночь по бурному морю. «Неужели может быть ещё хуже?» - я часто слышал этот вопрос, когда всё кругом куда-то скользило и подскакивало и когда казалось просто невероятным, чтобы какое-то плавучее сооружение могло вынести большой напор ветра и волн и притом не перевернуться и не пойти ко дну. Но даже обладая самым живым воображением, трудно себе представить, как треплет пароход в разбушевавшемся Атлантическом океане в бурную зимнюю ночь. Рассказать, как волны бросают его на бок, так что верхушки мачт погружаются в воду, и не успевает он выпрямиться, - его швыряет на другой бок, а потом вдруг гигантский вал ударяет в борт с грохотом сотни тяжёлых пушек и отбрасывает его назад – и тогда он останавливается, сотрясаясь и вздрагивая словно оглушённый ударом, а затем с яростным биением своего механического сердца бросается вперёд, подобно обезумевшему чудовищу, чтобы рассвирепевшее море снова напало на него, свалило, сокрушило, раздавило; рассказать, как гром и молнии, град и дождь, и ветер вступают в яростную борьбу за него, как стонет каждая доска, кричит каждый гвоздь и ревёт каждая капля воды в бескрайнем океане, - всё равно, что ничего не рассказать. 

Назвать это зрелище в высшей мере грандиозным, ошеломляющим и жутким, - всё равно, что ничего не сказать. Этого не выразить словами. Этого не охватить мыслью. Только во сне можно вновь пережить такую бурю во всём её неистовстве, ярости и страсти.

И всё же в самый разгар всех этих ужасов я оказался в столь смешном положении что даже в тот момент понимал всю его нелепость не хуже, чем сейчас, и так же не мог удержаться от смеха, как в любом другом забавном случае, когда всё располагает к веселью. Около полуночи нас качнуло на такой волне, что вода хлынула в люки, распахнула двери наверху и с рёвом и грохотом ворвалась в дамскую каюту к неописуемому ужасу моей жены… и одной маленькой шотландки… Обе дамы, а также и горничная… были в каком-то пароксизме страха, и я буквально не знал, что с ними делать; естественно я подумал о каком-либо подкрепляющем или успокоительном средстве, но в тот момент мне не пришло в голову ничего лучше горячего бренди с водой,  и я незамедлительно наполнил стакан этим напитком. Поскольку было невозможно стоять или сидеть, ни за что при этом не держась, женщины забились в уголок большого дивана – сооружения, тянувшегося во всю длину каюты, - и, уцепившись друг за друга, ежеминутно ожидали, что вот-вот пойдут ко дну. Я подошёл к ним со своим целебным средством и собирался дать питьё ближайшей страдалице с многочисленными словами утешения в придачу, но каков же был мой ужас, когда они вдруг медленно покатились в другой конец дивана. Пока же я, пошатываясь, добрался до этого конца и снова протянул стакан, судно дало новый крен, и они покатились обратно, а мои добрые намерения разлетелись в прах! Мне кажется, не меньше четверти часа я гонялся за ними взад и вперёд вдоль дивана и ни разу не сумел настичь их; когда же, наконец, мне это удалось, - в стакане, содержимое которого всё это время понемногу выплёскивалось, оставалось не более чайной ложки бренди с водой. Для полноты картины необходимо указать, что сам незадачливый преследователь был смертельно болен от морской болезни, не брит и не чёсан с тех пор, как покинул Ливерпуль; вся его одежда (не считая белья) состояла из пары толстых суконных брюк, синего сюртука… и одной ночной туфли при полном отсутствии носок.

Я обхожу молчанием издевательские выходки судна на следующее утро: улежать в постели можно было, лишь став настоящим акробатом, а вылезти из неё иначе, как вывалившись на пол, - просто невозможно. Но я никогда не видел такой картины полнейшего уныния и безнадёжности, какая открылась моему взору, когда в полдень меня буквально вышвырнуло на палубу. И океан и небо были одинаково безотрадного, тусклого, свинцового цвета. Даже за окружавшей нас унылой пустыней глазу не открывалось никаких перспектив, так как волны вздымались горами и горизонт сжимал нас, словно большой чёрный обруч. Во время ночного шторма спасательная лодка раскололась, как грецкий орех, от удара волны и теперь висела, болтаясь в воздухе какой-то беспорядочной охапкой досок. Деревянный кожух, защищавший гребные колёса, был начисто снесён, и они вертелись теперь, оголённые и ничем не прикрытые, разбрасывая во всех направлениях пену и обдавая палубы фонтанами брызг. Труба побелела от налёта соли; стеньги убраны; поставлены штормовые паруса; весь такелаж, мокрый и обвисший, спутан и перекручен, - более мрачную картину трудно себе представить.

Достаточно будет описать один наш день, чтобы дать представление обо всех остальных. Вот это описание.

…мы устаиваемся, чтобы почитать, если достаточно светло; в противном случае, - то дремлем, то беседуем. В час звонит колокол, и вниз спускается официантка, неся дымящееся блюдо – с запечёнными яблоками; она приносит также студень, ветчину и солонину или окутанное паром блюдо с целой горой превосходно приготовленного горячего мяса.

В пять снова звонит колокол и снова появляется официантка с блюдом картофеля, но на сей раз – отварного, и с большим выбором мяса во всех видах. Мы опять садимся за стол. …мы продлеваем удовольствие, засиживаясь за привычным десертом, состоящим из яблок, винограда и апельсинов, и потягивая вино и бренди с водой. Бутылки и стаканы всё ещё стоят на столе, а апельсины и прочие фрукты катаются, как им вздумается и как заблагорассудится кораблю, когда в каюту входит доктор, которого всегда специально приглашают присоединиться к нашему вечернему робберу. Немедленно по его прибытии мы составляем партию в вист и, поскольку вечер бурный и карты не лежат на скатерти, взятки кладём в карман. С отменной серьёзностью мы просиживаем за вистом часов до одиннадцати или около того (за вычетом краткого промежутка времени, какой требуется на то, чтобы выпить чаю с бутербродом); затем к нам снова спускается капитан… К этому времени игра заканчивается и на столе снова появляются бутылки и стаканы; после часа приятной беседы о корабле, пассажирах и вообще всякой всячине капитан (который никогда не спит и никогда не бывает в плохом настроении) поднимает воротник своего плаща, чтобы снова отправиться на палубу; он пожимает всем руки и, смеясь, выходит в непогоду так весело, как будто отправляется к кому-нибудь на именины.

Что касается ежедневных новостей, то в них нет недостатка. Вон тот пассажир, говорят, вчера в салоне проиграл четырнадцать фунтов в «двадцать одно», а этот пассажир каждый день выпивает по бутылке шампанского, и как он это может себе позволить, будучи всего лишь клерком, - никому неизвестно. Судовой механик определённо заявил, что в жизни не видал эдакого – подразумевается погода – и что четверо из команды больны и валяются, как лодыри. В кубрике несколько коек залито водой, - она просочилась и во все пассажирские каюты. Судовой кок, любитель прикладываться исподтишка к разбитым бутылкам виски, был найден пьяным, и его окатывали из брандспойта до тех пор, пока он не протрезвился. Все стюарды по очереди падали с лестниц в обеденное время и ходят теперь с пластырями на различных частях тела. Болен булочник, а также и пирожник. На место последнего поставили нового человека, чуть живого от морской болезни; его маленькое помещение на палубе завалено пустыми бочками, которое одновременно и не дают ему повернуться и не позволяют упасть. Новости! Да дюжина убийств на берегу не так заинтересует вас, как эти незначительные происшествия на борту корабля!

Мы делим время между картами и беседами о самых разнообразных предметах, и вот наступил вечер пятнадцатого дня, когда (по нашим расчётам) мы должны были подходить к бухте Галифакса, в Канаде… как вдруг судно наскочило на илистую отмель…

Пер. Т. Кудрявцевой 

Фото - Галины Бусаровой