Аглинская грамматика с русским переводом. Часть 1


Показателем несомненно увеличивавшейся к началу XIX века в России практической заинтересованности английским языком могут служить выходившие тогда учебные руководства и пособия для его изучения, составленные русскими авторами, начиная от «Аглинской грамматики с русским переводом» Михаила Пермского (1766) до популярной «Английской грамматики» Прохора Жданова (1772), пособий и словарей И. Грузинова (1812), М. Перенаго (1810), И. Шишукова (1808-1811) и других. Авторы этих пособий, знатоки английского языка, выступали и в качестве переводчиков (Прохор Жданов печатался в журналах, М. Перенаго издал свои переводы – «Стихотворческие красоты Эд. Йонга», 1806, «Письма Л. Стерна», 1820, и др.).

В конце XVIII века было издано несколько учебных хрестоматий, в которых печатались избранные произведения английских писателей. Так, в 1795 году в Москве вышла книга под двумя заглавиями, английским и русским; последнее гласило: «Молодой англичанин или собрание нравоучительных пьес, взятых из лучших английских писателей, в которых показаны правила о выговоре и ударении слов, с приобщением словаря на все слова, в книге находящиеся, и показанием выражений, свойственных английскому языку».

Из подобного рода книг, вероятно, наибольшее значение имели руководства по английскому языку и словесности, изданные Василием Кряжевым (1776-1832), одним из видных московских педагогов начала XIX века. Кряжев имел склонность к литературе, сотрудничал в журнале одного из московских «карамзинистов» В. Подшивалова «Чтение для вкуса, разума и чувствования» (1791-1793), где выступал как переводчик с английского, а затем (в 1811 г.) открыл в Москве пансион («своекоштное отечественное училище»), в котором уделялось большое внимание преподаванию иностранных языков. Среди пособий В. Кряжева имеется и несколько очень интересных учебников английского языка, а в их числе «Аглинская грамматика» и хрестоматия к ней с английскими текстами «Избранные сочинения из лучших аглинских писателей прозою и стихами для упражнения в чтении и переводе» (1792).

Эта книга важна не только для изучения методов преподавания иностранных языков в России в XVIII веке, но и для истории русского переводческого искусства. Английские книги в то время в России были дороги, шли сюда из Англии медленно, даже морским путём, поэтому хрестоматии типа кряжевской были ценными источниками оригинальных поэтических текстов для русских переводчиков. Достаточно бросить взгляд на оглавление этой книги, чтобы увидеть, что в своей поэтической части она была полностью переведена на русский язык, притом не одним, а разными переводчиками: многие поэтические переводы были напечатаны с теми текстовыми особенностями, которые отражены и в заимствованных оттуда оригиналах.

«Избранные сочинения» В. Кряжева дают представление о наиболее популярных в России стихотворениях английских поэтов на рубеже XVIII-XIX веков среди лиц, обучавшихся английскому языку; здесь находились тексты, которые нельзя было не знать; их заучивали наизусть и запоминали надолго…

Поэтический раздел книги открывается пятью баснями Джона Гея: это те самые басни, которые известны были в русских переводах. За баснями в хрестоматии помещены ещё несколько апологов Эдуарда Мура (1712-1751), более известного у нас как автора «мещанской драмы» «Игрок» (1753), вызывавшей слёзы нескольких поколений русских театральных зрителей. Далее в книге находим стихотворную эпистолу А. Попа «Элоиза к Абеляру» (1717), заложившую основу необыкновенной популярности во всех литературах Европы этой трагической любовной истории времён средневековья, и ответ «Абеляра Элоизе» Коуторна. «Письмо Элоизы к Абеляру», которое в 1806 году перевёл В. Жуковский, известно также в других русских стихотворных переводах, как и многих обработках того же сюжета во французской и немецкой литературах. Отметим, кстати, что к концу XVIII века А. Поп, если судить по количеству переводов его произведений, является, вероятно, одним из наиболее популярных в России; одна эпистола Элоизы к её злосчастному любовнику печаталась в русских журналах до десяти раз.

Далее в книге В. Кряжева воспроизведены английские тексты не менее популярных у нас произведений английской поэзии – баллада О. Голдсмита (1730-1774) «Пустынник» (1765), переложенная на русский язык до того, как появился известный перевод В. Жуковского; знаменитый шекспировский монолог Гамлета, прочно занявший уже в это время своё место в стихотворных антологиях английской поэзии не как фрагмент трагедии, а как самостоятельная лирико-философская элегия; полный гражданского пафоса и глубокого чувства монолог Катона из одноимённой трагедии Аддисона, одной из вершин английского классицизма. Монолог Катона также был хорошо знаком русскому читателю по русскому переводу 1788 года. Напомним, что отрывок из монолога Катона привёл А. Радищев, заключивший им главу «Бронницы» в своём «Путешествии из Петербурга в Москву». «И всё, что зрим, прейдёт; всё рушится, всё будет прах. Но некий тайный голос вещает мне, пребудет нечто вовеки живо». Это размышление Радищев завершает стихами из аддисоновской трагедии в своём переводе:

С течением времени все звёзды помрачатся,

Померкнет солнца блеск; природа, обветшав

Лет дряхлостью, падёт,

Но ты во юности бессмертной процветёшь,

Незыблемой среди сраженья стихнешь,

Развалин вещества, миров всех разрушенья.

Этот раздел хрестоматии В. Кряжева заканчивался прославленными образцами английской поэзии – «Гимном» Аддисона (1712) и «Всеобщей молитвой, сочинённой г. Попом», известными у нас по переводам Е. Кострова (1786) и Н. Карамзина (1789), а затем и ряда других русских переводчиков и поэтов.

Таким образом, изданные В. Кряжевым «Избранные сочинения из лучших аглинских писателей прозою и стихами, для упражнения в чтении и переводе» (1792) оказались ценным источником для профессиональных русских переводчиков, среди которых были и многие видные писатели Москвы и Петербурга. По образцу этой книги в XIX веке составлялись уже многие другие хрестоматии и антологии, естественно, с учётом тех заметных изменений, которые происходили в период становления и расцвета романтизма. Репертуар кряжевской хрестоматии заметно устаревал. В ней были хорошо представлены Аддисон, Гей и Поп, но ещё не было ни Грея, ни Томсона. Однако в последние десятилетия XVIII и в начале XIX века знакомство с английской поэзией в подлинниках у нас настолько расширилось, что в русской печати появились переводы поэтов более близкого времени, представлявших предромантическое и романтическое течения в английской поэзии.

Рассудочно-дидактическое направление английского классицизма, получившее своё полное и яркое выражение, главным образом, в творчестве А. Попа и его школы, уже во второй четверти XVIII века находилось в Англии на ущербе, а на смену ему возникало и утверждалось другое направление – сентиментальная поэзия, лирическая по преимуществу. Лирическая стихия проникала и в сентиментальную прозу того времени, но поэзия на все лады прославлялась тогда как высший и господствующий род словесного искусства. В течение всего столетия это новое направление преображало старые жанры, изобретало новые, применяя более утончённые способы анализа душевных состояний и восприятия действительности – чувствами, идущими от сердца, а не от холодного рассудка. Поэзия английского сентиментализма постепенно расширяла сферу своего воздействия на литературы континента, в первую очередь французскую и немецкую, и всюду воспринималась как явление новое, достойное переводов и подражаний; она в сильной степени способствовала утверждению во всей Европе новых теоретических принципов переложения и пересоздания иностранного (в данном случае – английского) поэтического текста на родном языке. В этом смысле переводы поэзии английского сентиментализма – совершенно новый этап русского переводческого мастерства.

На протяжении XVIII века сентиментальная поэзия в Англии прошла несколько этапов, претерпев довольно значительную эволюцию, развивая особое поэтическое видение мира, прошедшее свой путь от идиллического до меланхолического восприятия реальной действительности. Сначала предпочтение сельской патриархальности и мирного труда поселян «испорченности» городской культуры или изнурительной работе городских ремесленников постепенно превращало господствовавшие ранее в  поэзии     праздничные     чувства     общительности      и

здорового веселья в культ уединённой грусти; позднее наслаждение природой, чувства незыблемой сердечной дружбы и уединение в святости семейного очага сменялись другими ощущениями, порождаемыми обострявшимися противоречиями английской социальной действительности того времени: мимолётная грусть превращается в тяжёлую постоянную меланхолию, чувство гнетущего одиночества и разочарования – в назойливые мысли о смерти и разрушении; возникало болезненное стремление… размышлять о бренности и бессмертии. И такая поэзия постепенно входила в моду.

Описанный процесс развития в Англии сентиментальной (а позже и сентиментально-романтической) поэзии проходил примерно те же этапы в континентальной Европе, с тем лишь различием, что здесь в процессе усвоения английской поэзии порою наблюдались характерные для той или другой страны предпочтения одних поэтов другим или, в соответствии с местными условиями, перебои и отставания от моды, преувеличения в хвалебных или критических оценках отдельных произведений английских поэтов. Так было и в России, где увлечение поэзией Томсона и Юнга предшествовало возникновению моды на «мрачную» тему, хотя именно произведением общеевропейского значения, окончательно её утвердившим, явилось знаменитое стихотворение Томаса Грея «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1750).

Хотя эта элегия не была первым английским поэтическим размышлением на «мрачную тему», но предшествующие ей произведения, за исключением лирического цикла о «ночных думах» Юнга, были в России плохо известны и не привлекли к себе переводчиков. Если Томсона, Юнга и их европейских подражателей открыл у нас Карамзин, то поэзия Грея была открыт Жуковским, а трижды переведённая им элегия «Сельское кладбище» стала его первым произведением, доставившим ему всенародную славу поэта и поэтического переводчика.

Любопытно, однако, что одновременно с Жуковским усердным переводчиком Грея явился другой русский поэт – П. Голенищев-Кутузов (1767-1829), но его отношение к Грею было совершенно иным, и, может быть, только случайности мы обязаны тем, что именно Голенищеву-Кутузову удалось издать всё небольшое поэтическое наследие Грея в русском стихотворном, правда весьма посредственном, переводе.

Книга, которую мы имеем в виду, озаглавлена «Стихотворения Грея. С аглинского языка переведённые Павлом Голенищевым-Кутузовым; с присовокуплением краткого известия о жизни и творениях Грея и многих исторических и баснословных примечаний» (1803). Автор её – Павел Иванович Голенищев-Кутузов – не был ни профессиональным поэтом, ни переводчиком, но он считался любителем стихотворства и предавался сочинительству, когда это позволяли ему его служебные занятия и рассеянная жизнь в великосветских кругах. В юные годы Голенищев-Кутузов состоял адъютантом при адмирале Самуиле Карловиче Грейге, родом шотландце, переселившемся в Россию в 1763 году и состоявшем на службе в российском военном флоте. Надо думать, что в обрусевшей семье адмирала Грейга, где ещё не забыли английский язык, Голенищев-Кутузов получил первое знакомство с поэзией Томаса Грея и приобрёл долголетнюю склонность к творчеству этого поэта. Но Грей открылся молодому русскому поэту не той стороной, какой он почти в то же время очаровал Жуковского. Голенищева-Кутузова привлекло не «сельское кладбище», а пейзажные описания горной Шотландии и Озерного края северной Англии, мотивы кельтского и скандинавского фольклора, интерес английского поэта к античной древности.

По своим литературным вкусам Голенищев-Кутузов был резким противником эстетического исповедания Жуковского. В литературных кругах обеих русских столиц Голенищев-Кутузов составил себе репутацию убеждённого приверженца адмирала А. Шишкова (1754-1841) и «архаистов» «Беседы любителей русского слова» и соответственно одного из самых яростных ненавистников Карамзина и его последователей. В парадоксальной увлечённости Голенищева-Кутузова поэзией Грея позволяет несколько разобраться открывающее издание «Стихотворений» предисловие переводчика. Оказывается, что инициатива этого издания и дружеская помощь в его осуществлении принадлежали ещё одному лицу, гораздо более одарённому любителю английских поэтов, чем был сам переводчик этой книги.

В «Предуведомлении» к читателю Голенищев-Кутузов рассказывает: «Из многих читанных мною Аглинских стихотворцев ни один не был так близок моему сердцу, как Грей. Я восхищался Дрейденом, удивлялся Мильтону, но Грей производил во мне некие тихие приятные чувствования, оставлял впечатления столь сладостные, что не знаю отчего вскоре он сделался моим любимым стихотворцем. Что нам нравится, то мы легко и скоро удерживаем в памяти: от чего самого я Грея уже почти всего знал наизусть, прежде чем начал его переводить.

К сему предприятию, а паче к переложению на русские стихи творца, уважаемого в Англии равно с Оссияном, Дрейденом и Мильтоном, никогда бы не осмелился я приступить, зная слабость моих сил и недостачества моих дарований, ежели бы нечаянно не был к тому ободрён и почти насильно привлечён одним добрым моим приятелем».

Далее Голенищев-Кутузов даёт подробную характеристику этого человека, в которой есть наводящие указания на то, кого он имеет в виду, хотя он нигде не называет его по имени, приводя лишь его инициалы: «Г.А.А.М.П.». Это «человек редкий, почтенный, и бесчисленное множество сведений и дарований в себе соединяющий». Он известен в учёном свете «не токмо в России, но и в чужих краях, глубокими познаниями в химии, физике и натуральной истории; многие его опыты и открытия в сих науках и сочинения к оным относящиеся сделали, что знаменитые писатели на него ссылаются». «Г.А.А.М.П.» имеет обширные познания о французской, аглинской и немецкой словесности, изящный вкус, тонкую разборчивость; сам пишет прекрасно стихами и на сих трёх языках и на своём отечественном, но по крайней своей скромности посвятя лиру своим друзьям, ничего печатать не хочет. Вот истинное и беспристрастное изображение того, который был виновником и перевода сего и издания оного…».

Кто же был этот таинственный покровитель переводчика Грея, «друг человечества» и «любимец Муз», выдающийся русский учёный-естествоиспытатель, филолог и поэт, которого Голенищев превозносит на все лады, но не решается назвать по имени, скрывая его под криптонимом из пяти букв? Удалось установить, что под инициалами «Г.А.А.М.П.» Голенищев-Кутузов имел в виду графа Аполлоса Аполлосовича Мусина-Пушкина (1760-1805), действительно замечательного русского учёного, известного своими многочисленными трудами в области химии, минералогии и медицины, заслужившими ему авторитет в Западной Европе и в России. Он был избран членом Лондонского Королевского общества, а в 1796 году стал почётным членом Российской Академии. Мусин-Пушкин был также «любимцем Муз» и писал стихи на разных языках, в том числе на русском и английском; к сожалению, они известны нам мало, так как большая их часть оставалась в рукописях; тем не менее некоторые из них всё же были напечатаны, при жизни и после смерти автора. Так, в частности, нам известна стихотворная переписка между Голенищевым-Кутузовым и Мусиным-Пушкиным как раз по поводу осуществлённого ими обоими русского издания «Стихотворений» Грея.

В «Предуведомлении» к этому изданию переводчик рассказал, как оно было задумано. По его словам, однажды во время посещения Мусина-Пушкина у него зашёл разговор с хозяином об «Аглинской словесности», и они вспомнили различных писателей, книги которых они имели и любили читать. «Дошло дело и до любезного моего Грея. Я начал моему приятелю читать наизусть несколько стихов из Грея, и говорил ему выше сего сказанное о приятном ощущении, коим я бываю исполнен, читая Грея. Приятель мой сказал мне: хорошо бы, ежели б его перевесть по-русски». Голенищев-Кутузов отказывался, ссылаясь на свои слабые силы, на отсутствие поэтического дара, на то, что он боится «исказить автора и отнять от него всю цену в глазах не могущих читать его в подлиннике». Но собеседник возражал ему: «-Ты сам говоришь, что ты пленяешься Греем; верь же мне, что всё то, что нам очень нравится, то легко переводится. Хотя для меня примись; а там увидим, каково будет. Но не откладывай, садись, пиши сейчас!.. Словом сказать, почти не дав мне опомниться, сей добрый друг заставил меня переводить первую Грееву оду «Весну», которая была окончена в тот же день в его доме. – Сей перевод ему полюбился; он просил меня усиленно продолжать».

М. Алексеев