Аглинская грамматика с русским переводом. Часть 2


Ранняя ода Грея «К весне» (1748), давшая повод к русскому изданию полного собрания стихотворений английского поэта, мало походила на прежние оды английских стихотворцев: она была лишена гражданского пафоса и торжественной риторики, представляла собой описание мыслей и чувств юноши, склонного к меланхолии, на фоне довольно условного весеннего пейзажа. Посылая своему вдохновителю полный исправленный текст своего перевода этой оды, Голенищев-Кутузов обращался к нему со следующими словами:

Дражайший друг! Ты мне внушил,

Чтобы на наш язык я Грея преложил.

Ты силы дал нестройной лире,

Чтоб славному Поэту в мире

Она дерзала подражать.

Стремлюся должную тебе я дань отдать:

Тебе твоё же посвящаю…

Однако интереснее ответная эпистола А. Мусина-Пушкина, который, вероятно, лучше понимал поэзию, чем переводчик, чьи творческие силы он явно преувеличивал. Всё послание Мусина-Пушкина полно аллюзий на стихотворные строки не только этой оды, но и других произведений Грея, аллюзий, несомненно понятных другому знатоку и переводчику английского поэта: послание к печати не предназначалось и опубликовано было лишь через семь лет после смерти Мусина-Пушкина.

Интересно сопоставить хотя бы небольшой фрагмент перевода «Весны» с тем, что написал о нём Мусин-Пушкин.

Ода I. Весна

Уже являются румяные часы

Сопровождающи всегда любви царицу;

Отверзли на цветах пестреющи красы,

И будят спящий год, одетый в багряницу;

Уже звучащий соловей,

Гремя гортанию своей,

С кукушкой песни съединяет;

Уже зефиров свежий хор,

Неся с собой утех собор,

Благоуханье изливает.

Где дуб до облаков касается челом,

И тени ветвями вокруг простёр широки;

Где суковатый вяз, от лет покрытый мхом,

Кудрявою главой венчает вод потоки:

Там с Музой вместе сяду я

При бреге светлого ручья;

Она, простершись нерадиво,

Начнёт беседовать со мной:

Сколь беден мир с его тщетой,

Сколь в нём всё суетно и лживо…

Ответная эпистола Мусина-Пушкина лишена той архаической лексики и устаревших синтаксических конструкций, которыми изобилуют стихи Голенищева-Кутузова, отзывающиеся выучкой у поэтов-«шишковистов»; стих у Мусина-Пушкина свежее, лексика ближе к поэтическому словарю XIX века. Кроме того, ответ построен искуснее – стержнем здесь служит, в сущности, лишь одно, но развитое сравнение: весна и зима, юг и север, поэты южных и северных стран, противостоящие друг другу:

Твоя Весна, любезный друг,

Бессмертну Грею подражая,

Средь льдов, зимы, в приятный круг

Зефиров к соловьям взывая,

На невских берегах родит

Климат Италии блаженной,

Где мысль пиитова летит

На крыльях Музы восхищенной…

Автор вспоминает ту «аттическую» весну, о которой говорит Грей (в оригинале и соловей назван Attic Warbler «аттической певучей птицей») и от которой не осталось и следа в русском переводе (Голенищев-Кутузов даже Венеру русифицировал в «Царицу Любви»). Размышляя о той роскошной весне, которую Природа дарит людям южных стран, Мусин-Пушкин с завистью говорит о том, как естественно рождается там всякое искусство:

Легко перу в таких странах,

С крыла Купиды похищенну,

Рукою Грея на струнах

Извлечь из лиры песнь священну;

Легко среди прелестных дней

Весне сплетать похвальны слоги.

Ах! – Мы слыхали лишь о ней

А видеть – не велели боги!

Однако и наша, северная, поэзия в своё время заслужит бессмертие, уверенно предвещает поэт:

…Хоть редко веет нам Зефир,

Хоть мы снегами, людом покрыты,

Родились и у нас пииты,

Которых помнить будет мир:

У нас бессмертный Ломоносов,

Херасков, северный Гомер,

Державин, к вечной славе россов

Как новый бард простер;

Они все с Пиндаром сравнялись,

Весь огнь его в себе нашли,

Парнаса лаврами венчались,

И в храм бессмертия вошли!

Концовка послания возвращает нас к первым строфам «Весны» Грея:

Но мы, от Пинда удаленны,

С тобою сидя на траве,

Оставя лавры им священны,

Резвиться будем в мураве,

И бабочек ловя со Греем

Под дубом будем мы сидеть;

Едва ли свирелью мы успеем

Мужей бессмертных славу петь!

Нельзя отказать автору этой эпистолы в искусном её построении и в тонкой иронии, которой проникнуты её последние стихи.

«Весна» открывала русское издание «Стихотворений» Грея, за нею на двухстах страницах шли другие его произведения, вплоть до мелких и незначительных экспромтов или шуточных эпитафий, всё это снабжено комментариями переводчика и биографией английского поэта.

На заключительных страницах этой книги был помещён полный и довольно точный перевод «Элегии, написанной на сельском кладбище». Однако переводчик никак не выделил её, снабдив лишь одним малозначительным примечанием первый стих элегии, и, очевидно, не знал ещё, что именно это стихотворение является самым выдающимся и наиболее знаменитым произведением английской сентиментальной поэзии, которому предстоит ещё более славное будущее.

Возможно также, что Голенищеву-Кутузову остались неизвестны и ранее появившиеся русские переводы этой элегии – в прозе и в стихах. Переведена элегия в обычной манере Голенищева-Кутузова, суховатой и архаической. Вот её начало:

Дарил колокол; он вечер возвещает.

Стопами тихими стада идут горой;

Оратай утомлён, путь к дому направляет,

Оставя размышлять меня во тьме ночной.

Все виды сельские вечерний мрак скрывает,

Безмолвие во всех простерлося местах;

Единый жук его жужжаньем прерывает,

И только пастухи играют на рогах.

На башне сей, плющем и мохом покровенной,

Сова возносит вопль и жалобы к луне,

Что странники в своей прогулке дерзновенной

Встревожили её в глубокой тишине…

Находились читатели, которым этот перевод нравился; об этом рассказывает С. Жихарев (1788-1860) в своих записках. Рассуждая на тему о равнодушии, с которым относились в Петербурге в начале прошлого века к молодым московским поэтам, Жихарев ссылается на следующий случай за ужином у адмирала Шишкова: «А. С. Шишков сказывал, что Логин Иванович Кутузов читал ему Грееву элегию «Сельское кладбище», переведённую братом его, Павлом Ивановичем, и Шишков находит перевод очень хорошим и близким к подлиннику. Я заметил, что Павел Иванович перевёл эту элегию после Жуковского, которого перевод несравнительно превосходнее. – Не может быть! – возразил Александр Семёнович. «Говорю сущую правду, - отвечал я, - и если угодно, прочитаю её наизусть» - «Так, пожалуйста, нельзя ли теперь?» - подхватил нетерпеливый Гаврила Романович Державин. И вот я прочитал во всеуслышание всю элегию до последнего стиха, стараясь, сколько возможно, сохранить всю прелесть мелодических стихов нашего московского поэта. Когда я кончил, все смотрели на меня как на человека, отыскавшего какую-нибудь редкую вещь или нашедшего клад; элегию хвалили, но вместе удивлялись и моей памяти; я сказал, что стихи Жуковского сами невольно врезываются в память, между тем как стихи П. Кутузова запомнить очень трудно».

Описанная публичная декламация «Сельского кладбища» происходила, вероятно, после московского издания «Стихотворений» Грея 1803 года, и, следовательно, Жихарев читал текст перевода Жуковского, появившегося в печати в 1802 году, хотя неясно, чей из указанных двух переводов элегии какому предшествовал.

Жуковский неоднократно ссылался на то, что «Сельское кладбище» было его первым напечатанным стихотворением, но на самом деле это был второй вариант перевода, так как первый был забракован Карамзиным и опубликован исследователями Жуковского полустолетием позже его смерти. Близкий свидетель М. Дмитриев (1796-1866) вспоминает по этому поводу: «Грееву элегию: «Сельское кладбище» перевёл Жуковский, тоже ещё в пансионе в первый раз в 1801 году и принёс свой перевод к Карамзину для напечатания в начинающемся, в 1802 году Вестнике Европы; но Карамзин нашёл, что перевод не хорош. Тогда Жуковский решился перевести её в другой раз. Этот перевод Карамзин принял уже с восхищением; он был напечатан в Утренней заре и в Вестнике Европы, в последней декабрьской книжке 1802 года. Он был посвящён автором другу своей юности Андрею Ивановичу Тургеневу. Таким образом известный нам перевод был второй; а последний, гекзаметром, вышедший уже в старости поэта, должно считать третьим. Такова была настойчивость молодого поэта в стремлении к совершенству, и таких-то трудов стоил ему тот превосходный стих, та мастерская фактура стиха, которыми мы восхищаемся ныне».

«Сельское кладбище», по утверждению современника и друга Жуковского П. Плетнева (1792-1865), «вдруг поставило его в разряд лучших поэтов русских. Карамзин, говоря о Богдановиче и его «Душеньке», так точно приводил в разборе своём один стих из элегии Жуковского, как бы это было всем известное место из Ломоносова или Державина». Многие, подобно Жихареву, запоминали перевод Жуковского наизусть, упиваясь музыкой его стиха. Нравился этот перевод и тем иностранным литераторам, которые знали русский язык; так, побывав в России, англичанин Джон Бауринг, автор «Российской антологии», изданной в Лондоне в 1823 году, хвалил перевод Жуковского «Сельского кладбища» и утверждал, что он должен будет занять почётное место в огромной коллекции иноязычных переводов этой элегии, виденной им в Англии у одного из ценителей и поклонников поэзии Т. Грея.

Между первым и третьим переводами греевой элегии, написанными Жуковским, прошло более трёх десятилетий. Последний, третий перевод был опубликован им самим в «Современнике» в 1839 году с небольшим предисловием поэта и тремя его собственноручными рисунками, сделанными с натуры во время пребывания в Англии. В предисловии Жуковский пишет: «Находясь, в мае месяце нынешнего (1839) года, в Виндзоре, я посетил кладбище, подавшее Грею мысль написать его элегию (оно находится в деревне Stock Poges, неподалёку от Виндзора); там я перечитал прекрасную Грееву поэму и вздумал снова перевести её, как можно ближе к подлиннику. Этот второй перевод, почти через сорок лет после первого, посвящаю Александру Ивановичу Тургеневу в знак нашей с тех пор продолжающейся дружбы и в воспоминание о его брате».

Конечно, последний перевод имеет свою прелесть, в гекзаметрах его кое-что ближе к английскому подлиннику. И всё же памятным и прославленным навсегда останется тот перевод Жуковского, который восхитил Карамзина, а потом был любим многими русскими поэтами XIX столетия, от Пушкина и Гоголя до Вл. Соловьёва, писавшего в конце века в примечании к своему стихотворению «Родина русской поэзии («По поводу элегии «Сельское кладбище»)»: «Несмотря на иностранное происхождение и на излишество сентиментальности в некоторых местах, «Сельское кладбище» может считаться началом истинно-человеческой поэзии в России, после условного риторического творчества Державинской эпохи».

М. Алексеев