И пошёл бедный Мильтон читаться и печататься!


Английская поэзия проникла в России в самую толщу народных читательских масс. Известный английский историк русской литературы, основательно изучивший её вдоль и поперёк, Морис Беринг в своей книге «Вехи русской литературы» (1910) отмечает, что «величайшее искусство производит одновременное впечатление, хотя и разными своими сторонами, на учёного специалиста и на самого необразованного человека»; для доказательства этой истины он ссылался на то, что в Англии «верное понимание «Потерянного рая» Мильтона считается высшим признаком учёности», между тем как на русском языке то же произведение «в дешёвых изданиях с цветными картинками продаётся по всей России и с удовольствием читается крестьянами, которые, конечно, не знают, что это поэма, но наслаждаются им как повествованием о фантастических приключениях и чудесных происшествиях».

В самом деле, превращение «Потерянного рая» в русскую популярную лубочную книгу, которую офени разносили по сельской России ещё в начале XIX века, - факт замечательный, заслуживающий изучения. На обилие русских переводов обеих эпопей Мильтона, рассчитанных на различные круги читателей, историки русской литературы обращали внимание с давних пор. Уже о прозаическом переводе трёх первых песен «Потерянного рая», который сделал в XVIII веке русский поэт Василий Петров, несколько лет живший в Англии, С. Шевырев (1806-1864) полстолетия спустя говорил, что «эта книга и до сих пор – одно из любимых чтений нашего народа». Для такого утверждения С. Шевырев имел достаточные основания. По поводу шестого издания творения Мильтона в русском прозаическом переводе и с картинками, организованного предприимчивым московским издателем в 1827 году, в журнале «Московский телеграф» писали: «Поверят ли англичане, что русский перевод поэмы их великого соотечественника, Мильтонов «Потерянный Рай» у нас находится именно в отделе книг простонародных? Старинный перевод его из французской прозы (с иностранного языка, сказано на заглавном листе) в обветшалую русскую прозу, с лубочным портретом и картинками, в нынешнем году напечатан уже в шестой раз. Другой, такой же перевод напечатан был в СПб. В 1824 г., тоже не в первый раз. Вероятно, с Нижегородской ярмарки повезут в провинцию воза два нового издания «Потерянного Рая», и читатели сыщутся…».

Десятилетие спустя повторилась та же история. В Москве снова вышло очередное издание «Потерянного рая», рассчитанное на неприхотливого читателя, покупавшего книги на Сухаревском рынке, и опять на эту книгу откликнулись русские журналы. В «Сыне отечества» некий критик пытался найти разгадку того, как оно могло появиться в свет: «Лет пятьдесят тому кто-то перетащил, или, когда угодно, перевёл его из Французской прозы в ужасную Русскую. Книга села на руках переводчика. Он сбыл её на вес книгопродавцу; тот пустил, вместо сказки, в простонародье, и пошёл бедный Мильтон читаться и печататься! Не знаем, с чего вздумали теперь поставить на нём: третье издание? Разве тринадцатое: в 1820 г. было уже издано пятое… Ныне напечатанное Московское издание «Потерянного Рая» отличается красотою: бумага обвёрточная; картинки немножко похуже лубочных; на заглавном гравированном листке не стёрт даже год прежнего издания: издание 1839 года, а на заглавном гравированном листке стоит 1835-й год! – Ещё превосходно, что, развернувши, четвёртый том «Потерянного Рая» находите «Возвращённый Рай». Это уж так даётся в придачу. Под портретом Мильтона стихи:

Мильтон божественный писатель,

Умов и душ очарователь!

Ты самим Небом был избран,

Воспеть величье горных стран».

«Великий Мильтон! – восклицает в заключение удручённый и подавленный критик. – Прости нашу бедную Русскую Словесность. Может быть, жестокую обиду тебе наши поэты искупят когда-нибудь хорошим переводом!»

Московское издание «Потерянного рая» 1839 года вызвало рецензию в «Отечественных записках». Автор её напрасно, но с лучшими чувствами, предполагал, что «народ бы и не принял мильтоновой поэмы в ослепительном блеске художественной формы», «нужно было затемнить её прозою, - и как ни дурна эта проза, содержание этого произведения всё-таки возьмёт своё и будет постепенно входить в организм народа и претворяться в его плоть и кровь». Концовка этой рецензии призывает к расширению в дальнейшем помощи народному чтению: «Как бы хорошо было, если б люди образованные, знающие дело, взялись за такое популяризирование произведений великих поэтов! какое бы обширное поприще для деятельности и как много можно бы сделать на нём полезного!»

В приведённых выдержках наше внимание не должен привлекать к себе вопрос, - прав ли был русский критик, когда он в конце 30-х годов XIX века утверждал, будто «человек из народа» предпочтёт яркому стихотворному произведению его прозаическое «затемнение» (думаем, что он ошибался). Нас не может также удивить, что уже в 30-е годы в русской печати поднимался вопрос о тех формах, в которых великие произведения мировой литературы со временем смогут стать достоянием народного читателя; значительно позже, как известно, над той же проблемой задумывался Некрасов, в памятных стихах высказывая свои мечты о том времени, когда вместо лубочных повестей XVIII века (типа повести Матвея Комарова о приключениях «Английского милорда Георга») народ «Белинского и Гоголя с базара понесёт». Цитированные отзывы из русских журналов о лубочных изданиях мильтоновских эпопей представляются нам заслуживающими внимания свидетельствами необыкновенной популярности таких изданий, не ослабевавшей до начала ХХ века.

Несомненной аналогией является сходная в России репутация другого знаменитого пуританского писателя Англии – Джона Беньяна (1628-1688) и его книги «Путь паломника» (1678-1684). Эта книга, в аллегорической форме повествующая о длинном пути благочестивого грешника к небесному блаженству, полна нравственной силы и смелых обличений людских пороков; её назидательность, облечённая в художественную форму, ненавязчива и безыскусственна. Самый простой и неприхотливый читатель, следя за приключениями героя, от имени которого писалась эта книга-исповедь, становился как бы соучастником того процесса мифотворчества, даром творения которого Беньян был столь щедро наделён. По популярности в широких массах эту книгу превосходила лишь Библия. «Путь паломника» был известен каждому, его с наслаждением читали фермеры в самых малолюдных частях горной Шотландии. Слава этой книги была необычайна и за пределами Англии: переведённая на несколько десятков языков, она читалась во многих странах различных континентов. В России книга Беньяна имела также весьма примечательную судьбу. Впервые изданная Н. Новиковым в 1782 году, она издавалась потом много раз в различных переводах – вначале с французского, потом с немецкого, потом с английского – и, став лубочной книгой, распространялась в сельских местностях не только среди крестьян, но и у городских сектантов.

Была эта книга и в библиотеке Пушкина (издание 1819 года); русский поэт преобразил несколько первых страниц её прозы в удивительные стихи своего «Странника» (1835), на рукописи которого стоит помета «Из Bunyan»:

Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой

И тяжким бременем подавлен и согбен…

Эти стихи цитировал Ф. Достоевский в своей пушкинской речи 1880 года, разъясняя, что «это почти буквальное переложение первых трёх страниц из странной мистической книги, написанной в прозе, одного древнего английского религиозного сектатора, - но разве это только переложение?» - спрашивал Достоевский своих слушателей и продолжал: «В грустной и восторженной музыке этих стихов чувствуется самая душа северного протестантизма, английского ересиарха, безбрежного мистика… Читая эти странные стихи, вам как бы слышится дух веков Реформации, вам понятен становится этот воинственный огонь начинавшегося протестантизма, понятна становится, наконец, самая история…».

Пушкинское, отнюдь не «лубочное» восприятие Беньяна, проникнуто историзмом и тонким пониманием национального колорита книги. Но такое сопоставление подчёркивает всю широту и полноту восприятия тех или иных сторон английской поэзии русскими читателями разного времени и различных социальных слоёв.

Интерес и особую склонность читателя из народа к поэтическому слову и способность к его восприятию иллюстрирует, в частности, рассказ Н. Лескова «Несмертельный Голован». Рассказ, действие которого происходит в Орле в 30-х годах ХIX века, повествует о крепостном крестьянине, выкупленном на волю А. Ермоловым и находящемся при нём в услужении. Герой повествования Лескова был большим любителем именно поэтического слова и имел хорошую память. «Голован, - рассказывает Лесков, - любил возвышенные мысли и знал Поппе, но не так, как обыкновенно знают писателя люди, прочитавшие его произведение. Нет; Голован, одобрив «Опыт о человеке», подаренный ему тем же Алексеем Петровичем Ермоловым, знал всю поэму наизусть. И я помню, как он, бывало, слушает, стоя у притолоки, рассказ о каком-нибудь новом грустном происшествии и, вдруг вздохнув, отвечает:

Любезный Болингброк, гордыня в нас одна

Всех заблуждений сих неистовых вина.

Читатель напрасно стал бы удивляться, что такой человек, как Голован, перекидывался стихами Поппе. Тогда было время жестокое, но поэзия была в моде…».

Историки русского фольклора XIX века неоднократно отмечали популярность и довольно широкое бытование в народной среде переделок многих печатных произведений русской поэзии. В качестве «народных» песен они записывались собирателями и входили затем в печатные сборники песен наряду с подлинно народными. Этот процесс происходил в течение долгого времени, начиная с XVIII века. Такой адаптации подверглись стихотворения и песни Ломоносова, Карамзина, Нелединского-Мелецкого, Мерзлякова, позднее Пушкина, Лермонтова и других. Нельзя не отметить, что среди песен литературного происхождения, т. е. среди лирических произведений, тексты которых были заимствованы из печатных изданий, но преобразованы в устные народные песни, долгое время сохранявшиеся в репертуаре крестьян-исполнителей, были также песни, основанные на текстах, переведённых с иностранных оригиналов.

Известно, например, с каким удивлением современные фольклористы распознали в песне сибирских девушек, работавших на полях, записанной в сравнительно недавнее время, - песнь Офелии из «Гамлета» Шекспира в переводе Н. Полевого! Очевидно, она проникла в народную среду в 70-80-е годы XIX века, когда производились успешные опыты декламации Шекспира на вечерах в народных читальнях и постановки шекспировских пьес на подмостках народных театров.

Своими путями, не всегда понятными, попадали в эту среду и многие другие произведения английских авторов. Среди них и «Прощальная песнь» из «Чайльд-Гарольда» Байрона.

Эта песнь, известная у нас под заглавием «Доброй ночи», имела в России примечательную и далеко не всем известную судьбу. В 1869 году во «Всеобщей газете» обратила на себя внимание небольшая заметка «Байрон и русская песня», автор которой писал: «Много раз в наших отдалённых городах и деревнях пришлось мне слышать заунывную русскую песню, которую по содержанию можно назвать «песнью изгнанника». Начинается она так:

Последний день красой моей

Украшен божий свет,

Увижу море, небеса,

А родины здесь нет.

Отцовский дом покинул я,

Травой он зарастёт,

Собачка верная моя

Залает у ворот…

Дальше слышится вся скорбь больной души, изнывающей от тоски по родине. «Меня гонят в Сибирь, - говорится в песне, - и я не увижу больше родины, завтра проснутся мои малютки и спросят про отца… жена заплачет…». «Бабы не поют эту песню, - продолжает автор заметки, - а поют её мужики, пою всегда в одиночку, всегда протяжно с высокими нотами, грустным, надрывающим душу напевом…». «Но мы поставили в заглавие имя великого английского поэта, и сделали это не без цели. Одно место из знаменитой поэмы Байрона имеет странное, непонятное для нас сходство с той песнью, о которой мы сейчас говорили. Вот отрывок из «Чайльд-Гарольда» в переводе М. Михайлова:

Прости, прости, мой край родной!

Ты тонешь в лоне вод,

Ревёт под ветром вал морской.

Свой крик мне чайка шлёт.

На запад солнцу по пути,

Плыву во тьме ночной.

Да будет тих твой сон! Прости,

Прости, мой край родной.

Недолго ждать: гоня туман,

Взойдёт и день опять,

Увижу небо, океан;

Отчизны – не видать.

Заглохнет замок мой родной;

Травою зарастёт

Широкий двор; поднимет вой

Собака у ворот».

Отмеченная автором заметки непонятная – как ему казалось – близость приведённых текстов объяснялась, однако, совсем просто. Перевод М. Михайлова из «Чайльд-Гарольда» с эпиграфом (первыми четырьмя строками английского оригинала) был впервые напечатан в журнале «Современник», в октябрьском номере 1860 года, а запись «русской песни» оказалась искажённой редакцией другого, более раннего русского перевода того же байроновского текста, сделанного И. Козловым в альманахе «Северные цветы на 1825 год» (перепечатывалось несколько раз, в альманахе «Весенние цветы» 1835 года и разных изданиях его «Стихотворений»). Переделки, которым перевод Козлова (вернее – отрывок из него) подвергся впоследствии при исполнении перед разношерстной аудиторией, были естественны и закономерны: первая строфа с морским пейзажем оказалась совершенно неуместной в сибирской каторжной тюрьме или у астраханских рыбаков. Но песню пели также в ситуациях менее драматических и более обыденных, чаще всего тогда, когда её исполнитель хотел излить грусть разлуки с родными местами. Особенно популярной была она в царских тюрьмах. Одним из ранних, если не самым первым дошедшим до нас свидетельством о бытовании этой песни, является свидетельство Достоевского. Отрывок из этой песни он занёс в записную книжку, относящуюся ко времени пребывания его в Омском остроге в 1849-1853 гг., а затем перенёс его в «Записки из мёртвого дома». Здесь Достоевский отметил, что эта песня «с приторными и довольно безграмотными словами сочинена, вероятно, каким-нибудь ссыльным, но пелась прекрасным напевом». Позднее в том же Омском остроге эту песню слышал и привёл полностью Н. Ядринцев; по его словам, «самою любимою в острогах песнею является «Собачка» или «Последний день»:

Ах, в той стране, стране родной,

В которой я рождён,

Терпеть мученья без вины,

На веки осуждён.

Последний день красы моей

Украсит Божий свет;

Увижу море, небеса,

А родины уж нет…

В записи Ядринцева приводится ещё два четверостишия. В Петербургской тюрьме ту же песню слышал Вс. Крестовский; на неё же ссылается С. Максимов. Но была она не только песнью заключённых: запись её у волжских рыбаков была опубликована в астраханской газете, у казаков – в Оренбурге и т. д. Популярность этой песни засвидетельствована в известном стихотворении Сергея Есенина – «Возвращение на родину» (1924), где есть строки, которые, несмотря на обратную сюжетную ситуацию стихотворения, трудно иначе объяснить – если это не реминисценция из байроновской «Прощальной песни» в переводе Козлова, уже превращённой в русскую народную песню:

По-байроновски наша собачонка

Меня встречала с лаем у ворот.

Песенный русский фольклор привёл нас в пограничную область между искусством слова и музыкой. Песни – тексты, интонационно и ритмически приспособленные к музыкальной мелодии и предназначенные для вокального исполнения в звуковом единстве с нею. Если эта их особенность может порою приводить к ухудшению или невольной порче поэтического текста во имя достижения музыкальных, певческих качеств, то та же особенность мелодии, как основы текста, может играть в обратную роль: удерживать в памяти этот текст, преображать его, если он чужой и создан на иностранном языке. Вокальный перевод отличен от просто стихотворного, так как он подразумевает достижение полной слитности текста с музыкальным его оформлением. Если мы с этой точки зрения посмотрим на значение английской поэзии для русской музыки – в её романсной, песенной форме, - то придём к заключению, что английская поэзия и в этой области сыграла немалую роль. Стихотворные тексты «Ирландских мелодий» и «Песен народов» Т. Мура входили к нам в слитной музыкально-словесной форме; они создали у на новый лирический стихотворный жанр «мелодии» и значительно содействовали распространению формы «романса», даже в своём отъединённом литературном тексте, предполагающем музыкальную основу. Переводы произведений Шекспира, Байрона или Бернса вдохновляли русских музыкантов и композиторов на создание на их основе шедевров песенного, хорового или симфонического творчества. В этом нельзя не видеть ещё одну из важных областей русского искусства и культуры, на которую английская поэзия имела долгое и плодотворное воздействие.

Впрочем, случай с превращением песни Офелии в XIX веке в народную русскую песню благодаря исследованиям русских фольклористов (прежде всего Г. Виноградова) в настоящее время раскрывается с достаточной вероятностью и полнотой. Напомним, что перевод «Гамлета» был закончен Н. Полевым в 1836 году, а в следующем году состоялась публикация и инсценировка пьесы в этом переводе. В нём первая песенка Офелии звучит в духе старинных баллад:

Моего вы знали ль друга?

Он был бравый молодец,

В белых перьях, статный воин,

Первый в Дании боец.

Но далёко за морями

В страшной он лежит могиле,

Холм на нём лежит тяжёлый,

Ложе – хладная земля.

Белым саваном обвили,

Гроб осыпали цветами,

И в могилу опустили

Со слезами, со слезами…

Музыку для сценического исполнения этой песни написал А. Варламов, она вскоре стала очень популярной и вошла позже в различные печатные «песенники». Тридцать лет спустя эта песня, соответственно приспособленная к новой среде и языку, была впервые записана из народных уст Ю. Мельгуновым в тогдашней Калужской губернии:

Не сказать ли вам, подружки, про несчастие своё?

Не знавала ль мово друга, какой бравый молодец?

За Покровской, за заставой он прославился боец

В белых перьях, храбрый воин, отличился на войне…

Десятилетие спустя ту же песню слышали и записали Н. Лопатин и В. Прокунин, отметив, что её источник – «текст Офелии из комедии «Гамлет». Но эта же песня в различных вариантах, адаптациях, переделках и приспособлениях продолжала свою жизнь в народных устах, в течение полустолетия распространившись на очень широкой территории нашей страны; она была записана фольклористами в бывших губерниях Псковской, Тамбовской, Симбирской, Рязанской, Тульской и по другую сторону Урала – в Тобольской, Томской и Енисейской.

Шекспир в Сибири, Мильтон в рязанских избах, Байрон на Волге – не загадочные чужеземцы, а дорогие и желанные гости. Давние и прочные контакты английских писателей, не всегда, может быть, догадывавшихся о том, что есть такая страна Россия, и их русских читателей, порой столь же мало осведомлённых о существовании Англии, лишний раз доказывают, что подлинно гуманистическое искусство не удержать в тесных пределах одной страны, одной нации. Оно, говорящее на общечеловеческой языке правды, добра и красоты, обращено к людям разных наций, сближая и облагораживая их.

М. Алексеев