Чудаки-бароны (К.Ф. Клодт, П.К. Клодт, М.П. Клодт)


         Клодт никогда не был щёголем и всегда ходил дома в этакой жилетке, проклиная судьбу, когда приходилось одеваться, как подобает «персоне». Такая неказистость или скромность – назовите, как хотите – была причиной многих курьёзных случаев с отцом, из которых мне вспоминаются сейчас два.

Не помню, в каком это году случилось, но отец тогда был уже известным скульптором и имел всякие знаки отличия. Другой был бы преисполнен невесть какой важности, только не он. Он так же скромно одевался и часто носил куртки с заплатами на локтях, стол имел такой же простой, и ходил со мной в такие бани, где бывали люди самого среднего достатка. Раз, помню, мы встретили в раздевальной этой бани двух мелких чиновников, оживлённо разговаривавших о «знаменитом скульпторе Клодте». Один с апломбом говорил другому: «Знаю я, хорошо знаю этого самого барона – очень важная, представительная особа, действительный статский советник, работает в своей мастерской всегда при всех орденах и в вицмундире». Отец и глазом не моргнул, только тихонько подталкивал меня, а я давился от смеха, - ведь эти чиновники не хотели даже подвинуться, чтобы дать место, и отец скромно одевался, сидя на краешке скамейки.

А то припоминается другой характерный случай. Отец устанавливает с плотником и кузнецом в мастерской железную основу для памятника Николаю Первому, того, знаете, что у Исаакия, у Синего моста. Жили мы в Академии художеств, и в мастерскую вела лестница прямо со двора. Мы находились в мастерской с братом Александром, а с нами наш сверстник и товарищ Павел Александрович Брюллов, сын архитектора. Стоим в сторонке и посматриваем, как прилаживается «скелет» для скульптуры.

Вдруг – скрип лестницы. «Кого это бог даёт?» - шепчет Павел Александрович, и мы с братом переглядываемся, потому что знаем, что он думает, да и сами мы это думаем: неладно, что отец стоит, как всегда, в своей «безрукавке»; рубашка с засученными рукавами в глине и пыли, а ноги тонут в бесформенных панталонах, из-под которых выглядывают неуклюжие сапоги. Что, если это поинтересовался его работой кто-нибудь из власть имущих, может быть даже из царской фамилии? Слышим, звенят шпоры… женский лёгкий смех, французская речь… Ну, так и есть… Советовать отцу, чтобы привёл себя в порядок, бесполезно: ни для кого из гостей он не нарушал своих привычек и никогда не переодевался в таких случаях, говоря: «Есть мне когда этим заниматься! Я человек рабочий, не до китайских мне церемоний!» Ну вот, дверь открывается, и на пороге – блестящий гвардейский офицер под руку с дамой. Тогда в большом свете было в обычае посещение студий знаменитостей, и придворный офицер приехал с женой к отцу. Нарядная дама, опустив лорнет, недоумённо посмотрела на своего спутника и разочарованно спросила: «Туда ли м попали, мой друг?» Вместо ответа офицер спросил нас, молодёжь: «А где же барон?» Мы давились от смеха. Павел Александрович сказал: «Барон устанавливает каркас». Офицер пожал плечами и наклонился к даме: «Какие неуместные шутки!» «Говорят, академическая молодёжь отличается дерзостями!» - подхватила дама. Мы скорее ретировались и, уходя, видели, что отец заметил гостей и крикнул, выглядывая из-за каркаса: «Простите, вы, кажется, хотели видеть меня, скульптора Клодта? Я сейчас, только покажу рабочим, как ещё подвинуть основу».

Михаил Петрович рассказывал эту историю с улыбкой. Он был очень привязан к отцу.

- Отец был чудак, но какой милый чудак! Недаром же его так любили все, кому приходилось с ним сталкиваться. Не любили только нечестные люди и интриганы.

Он задумался.

- Ах, что, бишь, я хотел рассказать? О «наследственных чувствах»? О чудачествах и простоте деда? Пожалуй, стоит рассказать… Он с бабушкой Елизаветой Яковлевной жил очень патриархально, был довольно образован по тому времени, умел чертить и рисовать, играл на виолончели и чувствовал склонность к математическим наукам. От своих предков он унаследовал необыкновенное спокойствие, терпение и хладнокровие, а о флегматичном его характере ходило немало забавных анекдотов. Не раз в детстве я слышал от отца рассказы о том, как во время французской кампании, ночью, когда денщики торопили деда поскорее одеваться, потому что приближается неприятель, дед продолжал спокойно застёгивать мундир на все пуговицы, потом напился кофе и, когда французы были уже совсем близко, сел на лошадь под неприятельскими пулями и невозмутимо ускакал.

Пойдёмте пока пить чай.

Большая уютная столовая старого типа.

Самовар пел свою однообразную песню, посуда блестела; рядом с сухарницей, наполненной печеньем и сладкими булочками, стояло блюдо с бутербродами, а в сверкающем гранёном кувшине под крышкой пенился квас.

После чая мы опять вернулись в кабинет. Проходили через тёмную мастерскую. В открытую дверь врывался свет из столовой, смутно намечались полотна больших картин, мелькали чёрные клобуки, разноцветные древнерусские кафтаны и ферязи; мелькали колеты, камзолы и плащи эпохи Возрождения. Я не останавливалась и не расспрашивала: ещё от Максимова мне было известно, что у Михаила Петровича много непроданных картин, что порою он очень нуждается, хотя и занимает место реставратора Эрмитажа и получает, кроме того, майоратную пенсию за отца. Я слышала даже, что потихоньку от товарищей Михаил Петрович берёт заказы на этикетки не то из конфетных, не то из табачных фабрик. Максимов говорил: «Для себя бы у него хватило жалованья и майората, а вот избаловал сына и дочь, особенно свою Лялечку – куколку, нарядницу… Вышла замуж, а мужниного достатка не хватает…»

- На чём мы остановились? Ах, да, на простоте и чудачестве деда, переданных по наследству отцу. Раз в неделю ходил Карл Фёдорович ы чертёжную Генерального штаба, а остальное время проводил дома. Здесь он рисовал и чертил в засаленном сером сюртуке, небритый и нечёсаный.

- У вас нет его портрета? – спросила я.

- К сожалению, нет, но я ясно представляю себе его, зная хорошо отца. Они были похожи. Одна забавная история крепко засела у меня в памяти. Как-то летом дед вышел за ворота и видит: женщина с бранью ведёт под руки пьяного чиновника, а тот бормочет заплетающимся языком: «Сам знаю, матушка, я – пьяница и срамец, хуже… хуже вот этого господского человека!» И он указал на неказистую фигуру Карла Фёдоровича. Дед любил пошутить, и эта сценка доставила ему немало весёлых минут, когда он о ней вспоминал в семейном кругу.

Художник опять прищурился, улыбаясь.

- Непрезентабельная наружность помогла деду устроить одну шутку. Он завёл знакомство с соседним будочником, выдав себя за своего крепостного, несколько дней его морочил, а потом прошёл в полной парадной форме мимо своего нового приятеля: «Узнаёшь ли ты меня?» - спросил он, смеясь, вытянувшегося во фронт солдата.

Михаил Петрович смеялся:

- Нет, вы только вообразите выражение лица будочника! Жаль, что вас крёстный отец Агин не был современником моего деда, а то – попадись ему такая фигура под карандаш… и другая… барона…

Я живо представила смешную сцену и расхохоталась.

Он опять прищурился:

- Когда отец в сороковых годах на окраине нарядного Павловска жил на даче, мать, соблюдая экономию и желая приодеться к лицу, изловчалась каждый день иметь новый туалет, который ей ничего не стоил: она собирала в палисаднике и поле цветы, искусно плела из них гирлянды и украшала ими как свою шляпку, так и платье самыми прихотливыми сочетаниями. Она сама делала модный кринолин и в таком виде, вообразите, отправлялась на знаменитые павловские гулянья, вызывая всеобщее восхищение. А в «русские именины» отца – потому что он, будучи лютеранином, всегда справлял свои именины 29 июня – на Петра и Павла – она сама устраивала иллюминацию, клеила фонарики, добывала шкалики с салом и фантастически убирала сад. Мои родители как нельзя более подходили друг к другу: он изобретал разные поделки для каретного сарая, для сбруи, возился с плотниками, столярами и кузнецами, сам ретиво работая долотом, стамеской, молотком и шилом, и обогащал хозяйство самыми оригинальными… иногда забавными предметами; она вводила новшества в домашней обстановке, в костюме и делала необычайные блюда во время семейных торжеств. Но об отцовских талантах и чудачествах вне искусства я расскажу в следующий раз.

Я было начала складывать листочки с записями в папку, но художник остановил меня движением руки.

- Погодите минутку. Мне хочется рассказать только, как отец женился, и это вам даст ясное представление о простоте, наивности и… чудачестве той среды, в которой он вращался. Я вам уже говорил о Фёдоре Петровиче Толстом. Он женился по любви, и жена его обладала художественным талантом. Она была под пару этому замечательному человеку и прожила с ним всю жизнь душа в душу, как и моя мать с отцом. Об обстановке квартиры Толстых говорил весь Петербург, который славился пышностью дворцов своих магнатов. А Фёдор Петрович был беден и, кроме жалованья и заработка своей лепкой, ничего не имел. Но по его художественным рисункам столяр делал необыкновенно изящную мебель античных форм, а жена украшала её художественными вышивками. Вкус, художественность побеждали богатство. Михаил Петрович порылся в шкатулке, что-то отыскивая, и не нашёл.

         - У меня где-то был рисунок спальни Толстых с древней амфорой и античными занавесями художественной кровати. И всё это стоило им гроши… Когда-нибудь найду и покажу… Эх, увлёкся Толстыми… Представьте себе жизнь моего отца и матери. Представьте важного, знаменитого Мартоса, всесильного ректора, и его воспитанницу – племянницу, почти дочь. Отец рассказывал, какой курьёзной простотой была обставлена его свадьба. Он шёл со своим шафером в церковь пешком и, вероятно, был очень не по свадебному одет, потому что церковный сторож долго не соглашался его впускать в церковь, не веря, что он жених. Отец привык к нужде и не придавал ей большого значения, а на следующий день был огорчён грустным видом молодой жены, потому что в новом хозяйстве не оказалось ни чая, ни сахара, ни кофе и ни копейки денег. Иулиания Ивановна один за другим выдвигала ящики комода, и вдруг из белья выпал двугривенный, а за ним посыпались и рубли. Правда, не слишком много было этих серебряных рублей, но находка, результат обычая седой старины – класть тайно деньги в бельё невесты – доставила немало радости не избалованных жизнью молодых.

***

Я видела, что художник слушает необычно рассеянно:

- У вас такой утомлённый вид. Вам, может быть, нездоровится?

- Нисколько. Я совершенно здоров. Почему вы думаете, что я болен? И я совсем не утомлён. Разве работа в Эрмитаже так утомительна? У меня есть прекрасный реставратор Богословский, которому можно поручить реставрировать все наши сокровища. Работы бывает много тогда, когда по высочайшему повелению, в Эрмитаже устраиваются балы и спектакли.

- Почему?

- Да это же безбожное варварство по отношению к музею. Только… тсс… чтобы как-нибудь не дошло до ушей, которые любят собирать мнения о высочайших особах и высочайших повелениях.

- В чём же дело, Михаил Петрович?

- А в том, что музей превращают в клоаку; в том, что искусство приносится в жертву лукуллову пиру, выставке туалетов и интригам… Посмотрели бы вы, во что превращаются наши залы после этих знаменитых балов – спектаклей! Страшно вымолвить: бывали случаи, когда даже полотна картин портили, и их надо было тщательно реставрировать, как и стены с росписью, которые бесцеремонно задевали, пронося столы, декорации, мебель; дорогой, редкий паркет заливали соусом и маслом…

- У вас очень минорный тон, Михаил Петрович.

Он опять вздохнул.

- Я очень одинок, дорогая моя, очень одинок.

- У вас скверный, утомлённый вид.

Он беспокойно вскинулся:

- Что? Что? Очень древний, вы хотите сказать? Дряхлый старик, вы хотите сказать?

Я улыбнулась.

- Да нет же…

- Как вы думаете, сколько мне лет? Седьмой десяток… почти семьдесят.

- На вид гораздо меньше. И такая красивая, живописная голова. Актёрам следовало бы взять вас для грима: под вас гримироваться для пьес «Ришелье» или «Адриенна Лекуврер» и даже для герцога Гиза в «Гугенотах».

- Так, так… А вид у меня этакий потому, что я одинок и… признаюсь вам, как другу: влюблён.

Я с любопытством ждала разъяснения. Он как-то неестественно, очевидно от конфуза, засмеялся.

- Я влюблён. На старости лет влюблён вон вы говорите, что я ещё могу нравиться! И это мне ценно. Но могу ли я нравиться ей?

- Кто она? Конечно, не по имени, меня интересует характеристика.

- Она гувернантка в одном близком мне доме. Француженка. Ей за тридцать лет, и она очень красива.

- Что же вас останавливает?

Михаил Петрович колебался, что-то не договаривал, потом смущённо пробормотал:

- Жанна, как и все француженки, практична; и если она не вышла замуж молоденькой девушкой, то, конечно, теперь будет ещё более обдумывать, и на это есть основания…

- Какие?

- Может быть, я зря так думаю о моей милой, честной Жанне, но мне простительно – я старик, и мне трудно рассчитывать на бескорыстное к себе чувство. Что я и что могу ей предоставить? Во-первых, избавление от скитания по чужим домам; во-вторых, обеспеченность человека, получающего майоратную пенсию и имеющего приличное место реставратора Эрмитажа; в-третьих, хорошую квартиру; в-четвёртых, положение известного художника и, наконец, в-пятых, баронство.

Я улыбнулась.

- Плохо я разбираюсь в таких расчётах, Михаил Петрович…

***

Художник остановился, задумавшись. Я ждала. Не глядя на меня, он смущённо выговорил:

- Я боюсь, дорогая, что это будет последним вечером воспоминаний…

- Почему? Разве вы куда-нибудь уезжаете?

- Н-нет… - протянул он, - но… - Он замялся. – Как бы вам сказать? Вам, может быть, это покажется непонятным и даже… смешным… Я… я… окончательно решил жениться! – выпалил он и посмотрел на меня с торжеством отчаяния: вот, дескать, на что я отважился!

- Я не понимаю, какая связь между нашей работой и вашей женитьбой.

Он криво улыбнулся, и опять голос зазвучал сконфуженно:

- Я боюсь, что мне будет трудно оставаться аккуратным в работе, боюсь, что захочу пользоваться безгранично своим счастьем… Жанна приняла моё предложение. Пожелайте мне счастья…

- От души, Михаил Петрович!

***

Прошло несколько месяцев, и я получила письмо от Клодта с приглашением продолжать прерванную работу.

Ничто не переменилось в квартире художника. Та же обстановка; все вещи на прежних местах. Снова я сижу в кабинете перед разложенными папками, а рядом – художник, всё такой же, в своей серенькой домашней куртке, в мягких туфлях, но как будто помолодевший, с весёлыми глазами. И вдруг дверь открывается, на пороге – молодая женщина, довольно полная, но стройная, с русыми волосами и красивым, пышущим здоровьем лицом.

- Знакомьтесь, это моя Жанна Петровна…

Она улыбается, показывая ровные белые зубы. Улыбка приветлива и вся она – спокойная, уравновешенная, милая. Говорит с приятным акцентом:

- Михаил Петровиш мне много сказаль о вас… Это корошо, он будет ррработать. А теперрь пррошу в столовая.

Жанна Петровна приветливо говорила с мужем по-французски, со мной – по-русски, не стесняясь, неимоверно акцентировала и забавно путала слова и ударения, внося в это старое гнездо струю новой жизни.

Мне пришлось увидеть возрождение художника, его бесконечную радость, когда на свет явилась маленькая Жанночка.

Девочка росла на моих глазах, хорошенькая, крепкая и ясная, как две капли воды похожая на мать. Отец любовался ею и с гордостью говорил:

- Будем звать дочку, как мать, - Жанна. Я счастлив…

Улыбаясь, художник говорил:

- Жанночка – это моё бессмертие. Подумайте: люди скрывали смех, когда я говорил, что хочу иметь детей… В мои годы… Это им казалось смешно, а вот теперь – видели? Такая здоровенькая, красивая девочка! Для неё я буду теперь работать. Я создам большую историческую картину… я её обдумываю, но пока не скажу темы…

Он обдумывал, но так и не написал новой большой картины; годы взяли своё, свежесть творчества была израсходована…

***

У нас теперь часто бывали перерывы в работе: Михаила Петровича поглощала новая жизнь, новые обязанности и новые привязанности.

За Жанночкой явился на свет Петруша, живой сколок с Клодтов, напоминавший, по портрету, и деда, и отца.

Михаил Петрович гордился потомством от нового брака и радовался, когда, позднее, у мальчика стали проявляться способности к рисованию.

Записи теперь мне приходилось делать урывками.

Ал. Алтаев

На фото представлен портрет барона Клодта