Великий создатель знаменитых лошадей. Барон П.К. Клодт


          - Ну, я рад, поработаем!

          И Михаил Петрович пододвинул мне стул к столу, на котором уже лежали в порядке великолепно очинённые карандаши.

- Сегодня перед вашим приходом я припоминал о детстве отца, по его рассказам, и о том, почему он сделался как бы «специалистом» по лепке лошадей, и как к чудаку отцу подобрались чудаки приятели, начиная с Агина, который предпочитал голодать, только бы «не торговать искусством», как он говаривал, и спокойно обходился вдвоём с братом одним костюмом.

Он задумался; лицо его приняло особенно мягкое выражение и сразу помолодело.

- Сначала о лошадях. Кто первый, как не дед, вдунул в отца моего, будущего творца знаменитых групп Аничкова моста, эту страстную любовь, а впоследствии и мастерство в изображении лошадей? Карл Фёдорович не признавал готовых игрушек и, стремясь развить в детях самодеятельность, давал трём сыновьям – Владимиру, Константину, а также и отцу карандаши, клей, ножницы, краски, давал воск и глину, - делайте, дескать, себе сами забаву. Дед недурно рисовал и очень хорошо вырезывал силуэты, часто этим забавляя детей. Отец рассказывал, что дед из турецкого похода посылал в письмах к бабушке для своих детей вырезанных из игральных карт лошадок в разных позах, и отец, тогда ещё крошечный мальчик, заметил, как бабушка радуется, получая эти письма… Вот тут-то и была, очевидно, заложена первая искра любви к лошади: ребёнок стал думать, что радость, удовольствие, счастье – всё это олицетворяется лошадкой. А потом, когда дед вернулся, пошли разные самодельные картонные игрушки, и первое место среди них занимала, конечно, лошадь.

Отец рано осиротел, - продолжал Михаил Петрович после маленькой паузы, - ему едва ли минуло семнадцать лет. Дед умер почти скоропостижно, скошенный оскорблением жестокого и грубого начальника, и бабушка, оставшись без всяких средств, поместила трёх сыновей в Петербургское артиллерийское училище. Отец через три года кончил его, выйдя прапорщиком. Это доказывает, каким захудалым бароном был дед. Если бы у бабушки было положение, наверное чины посыпались бы на её детей, как из рога изобилия. Тогда дворянским детям часто давали чины ещё в колыбели, и знаменитый наш медальер граф Фёдор Петрович Толстой, современник отца, хотя и был скромнее скромного, но по своему «высокому» роду получил сержанта при рождении.

- Ваш отец увлекался военной карьерой? – спросила я.

- Какое там! Он гораздо больше, чем муштровкой солдат и военными чертежами, увлекался другим: карандаш и перо чертили ему фигуры людей и животных. Доставая то тут, то там куски дерева, он с увлечением резал из них фигуры, первое место между которыми отводил, конечно, любимой лошади. НеТолстдолго ему пришлось носить офицерский мундир; непобедимое искусство тянуло, как всесильный магнит, и года через полтора он вышел в отставку, впрочем, ещё раньше поступив в академию, как когда-то и Фёдор Петрович Толстой.

- И что же, сразу заметили его дарование?

Михаил Петрович весело меня перебил:

- Какое там сразу! Сразу-то голодовка, нужда, чёрный хлеб и селёдки; тесная, убогая квартира на углу Академического переулка и Пятой линии, в доме Шпанского. Но какая бешеная, какая вдохновенная работа и какое всегда весёлое, довольное настроение! Вам не приходилось читать записки Николая Ивановича Грега?

- Нет. А чем они замечательны?

- Грег – двоюродный брат моего отца, по бабушке. Он рассказывает, что нередко видел, как отец в те поры нужды рисовал с натуры лошадей. Введёт к себе в тесную квартиру лошадь, поставит, а самому уже негде поместиться; сядет, съёжившись, у её задних ног и рисует или режет из липового дерева, не боясь, что она его лягнёт.

После чая Михаил Петрович продолжал:

- Академия художеств тогда была битком набита всякими оригиналами из художественной братии… Отец был прост и истинно любил труд. Кроме лепки, он занимался ручным трудом и ещё в артиллерийском училище изучал несколько ремёсел, а любя лошадей, научился чинить и сбрую. С юности он не выносил сидеть сложа руки, вечно что-нибудь ковырял, ан смотришь – и разные вещи или починены, или сделаны им заново.

***

Как-то утром явился из дворца курьер с приглашением от Николая Первого прибыть в манеж для осмотра привезённых из Англии лошадей знаменитых Мидльтона и Адмирала. Тогда же вскоре отец получил заказ на первую свою замечательную работу – шесть лошадей из глины к торжественной колеснице, украшающей триумфальные Нарвские ворота, а вскоре и две конные статуи для Зимнего дворца.

Часы в столовой пробили двенадцать.

У Клодта был сконфуженный вид.

- Эх, задержал я вас сегодня… уж простите! До следующего четверга, не правда ли?

***

Открыв тетрадь, в которую я переписывала его воспоминания с беспорядочных листов, я начала читать, чтобы проверить:

- «Когда первая конная статуя для Зимнего дворца была вылеплена, случилось событие, сыгравшее громадную роль в жизни отца и определившее одну из специальностей, сделавшую его незаменимым для академии. В то время при академии была литейная, которой заведовал литейщик Екимов. Екимов готовил ангелов для купола Исаакиевского собора и в самый разгар работы умер. Ангелы остались не отлитыми. Совет академии был в большом затруднении, не зная, кому поручить эту работу. Мой отец изучал литейное дело ещё на службе в артиллерии. Он предложил окончить работу Екимова и благополучно отлил ангелов».

Я продолжала:

- «Николай Первый заказал академической литейной отлить из бронзы и конную статую для Зимнего дворца, но по случаю смерти Екимова эту работу должны были выполнить в другом листе и другим способом. Предстояло отдать конную статую на иностранные заводы. Дорожа своим произведением и предпочитая академический способ отливки другим, отец просил, чтобы ему было позволено самому, как бывшему артиллеристу, отлить из бронзы статую. Когда в 1838 году отливка увенчалась полным успехом, ему поручили заведовать литейной академии».

Я продолжала чтение записей, которые он должен был проверить:

- «Способ, к которому прибегал отец, был способ древний, известный у нас под названием «á cire perdue». Особенность его состоит в том, что первоначально отлитый снимок модели, по которой делается земляная форма для отливки, неизбежно приходится проверять и ретушировать согласно оригиналу, или, как в то время говорили, «расчищать». Это ответственная и кропотливая работа, от которой зависит художественная ценность отливки, а также надзор за чеканкой отлитых бронз при исполнении царских и других заказов, возлагалась на молодых скульпторов. Был сделан опыт отливок из свинца, но ввиду непрочности последнего, оставили работы из этого материала и стали делать из бронзы. Помещение для форм устраивалось возле плавильной печи в виде колодца. Оно было настолько просторно, что одновременно приготовлялось несколько статуй к отливке. Плавильная печь являлась одной из достопримечательностей столицы, и о ней шла слава за границей. Получив звание литейщика, отец с семьёй переселился в Академию художеств. В распоряжении его теперь было целое здание; кроме квартиры, он получил громадную мастерскую, высотой в два этажа; в два этажа была и выходившая во двор литейная. Из мастерской дверь вела на балкон, а с балкона лестница спускалась прямо вниз».

- Верно, всё верно, - закивал головой Михаил Петрович. – А у вас правильно записаны все даты? Оставьте мне все их проверить, а пока что запишите о пребывании отца в Берлине, куда он был послан в командировку во время житья там Николая Первого и президента Академии художеств герцога Лейхтенбергского. В свите царя явился и отец на верховой лошади, взятой напрокат в отеле. Он не хотел отличаться от тех из свиты, которые были верхами. Николай Первый, окружённый коронованными родственниками и знатью, увидел забавное зрелище: не умея справляться с уздой, отец как-то неловко дёрнул её, и лошадь его понесла. Шляпа упала у него с головы.

         Николай Первый и окружающие его с улыбкой смотрели на растерявшегося художника, костюм которого пришёл в беспорядок, волосы растрепались, и он едва держался в седле. Герцог Лейхтенбергский с серьёзной миной подал обронённую шляпу, и в эту минуту лошадь отца лягнула президента. Николай Первый сказал: «Ты лучше лепишь лошадей, чем на них ездишь». Все ждали грозы за удар лошадиного копыта, зная характер царя, но на этот раз инцидент не имел последствий, - видно при дворе отцом дорожили.

Отец вернулся домой, в Петербург, неузнаваемый: разодетый в пух и прах и раздушенный. Впрочем, едва ступив на родную почву, он сбросил с себя всё своё заграничное щегольство и снова стал простым, небрежно одетым работником.

Клодт просматривал листики с так называемыми «датами» и бормотал:

- Совершенно верно… две группы лошадей для Зимнего дворца в тысяча восемьсот тридцать восьмом году… апрель тысяча восемьсот тридцать восьмого года – должностной профессор скульптуры в Академии художеств и, кроме обычного жалованья, три тысячи рублей ассигнациями пенсия…

Он остановился, вспоминая:

- Работал отец неутомимо. Он не терпел праздности, трудился даже во время маленьких журфиксов, когда друзья его сражались за ломберным столом. Прислушиваясь к голосам гостей, он где-нибудь в сторонке лепил и очень бывал недоволен, когда его уговаривали сесть за карты, - карт он не любил и играл плохо… Но мне хочется вам рассказать, каким праздником для нас в семье была отливка статуи в Литейном доме. Когда отец готовил восковую модель под отливку в настоящую величину статуи, у нас все, от мала до велика, домашние и гости, переселялись в мастерскую. Здесь на лесах устраивались площадки и на них – столы; здесь весело пили чай взрослые и дети.

Он улыбнулся.

- Как торжественна была отливка из бронзы, бог ты мой! Часов в одиннадцать утра огромные трубы литейной начинали дымиться, и весь Васильевский остров знал по чёрному дыму, что барон Клодт отливает свои статуи. В верхнюю часть литейной, где находились плавильные печи, стекалась масса народа: тут были рабочие, мастеровые, лавочники, извозчики, интеллигенты; все с любопытством следили за результатом отливки, которая продолжалась несколько часов. Особенно торжественный момент был перед самым выпуском меди в форму. Тогда в мастерской прекращалось всякое движение, даже говорить начинали как-то невольно шёпотом. Наконец отцу доносили, что всё готово; присутствовавшие снимали шапки и крестились; литейщики – рабочие пробивали отверстие, из которого текла медь, и она начинала литься по разным отводам в формы. Это был критический момент: по ходу раскалённой добела меди можно было судить, удастся ли работа или нет. Мастерская под конец вся наполнялась белым дымом, точно туманом, весьма вредным для здоровья, и все присутствующие должны были затыкать носы, а многих рабочих, слишком близко стоявших у печи, лихорадило. Отливка была нашим семейным праздником. Рабочие имели очень довольный вид. Как противоядие против отравления газами меди им отпускалось молоко и масло и готовился праздничный обед. Для приготовления мастики, склеивающей форму, требовалось чёрное пиво, и рабочие варили его в гораздо большем количестве, чем это было нужно. Поэтому у нас в доме ещё недели две водилось густое, чудесное чёрное пиво. Статуя охлаждалась медленно: через несколько недель, когда форму разбивали, фигура всё ещё была очень горячей.

- Много статуй на вашей памяти было отлито в Литейном доме? – спросила я.

- Немало… Кроме собственных, отцу пришлось отлить из бронзы много и чужих. Им были отлиты ангелы для купола Исаакиевского собора, два больших барельефа для того же собора, памятники Карамзину и Державину, барельеф для итальянского памятника художнику Щедрину, памятник Петру Первому в Кронштадте, памятник Екатерине Второй и многие другие.

После памятника Николаю Первому для Исаакиевской площади у литейной мастерской академии не было заказов. У неё к этому времени явилось немало серьёзных соперников в лице заводов Берд, Тибо, Гризар и компания, Никольс и Плинке, да мало ли ещё их; они вырастали, как грибы. Академия спасовала, не выдержав этой конкуренции, и закрыла литейную, а помещение отдали под квартиры служащих.

***

Он открыл как-то особенно осторожно, нежно и ласково маленький продолговатый альбом; передо мной замелькали весёлые страницы ярких акварелей. Здесь с трогательной подробностью были изображены сценки из жизни семьи Клодта.

Художник продолжал:

- Вот здесь нарисована даже наша кухня, которая играла для нас, детей, огромную роль. Прислуга и рабочие являлись частью нашей семьи… Мы лепили лошадок и всякие формочки, как умели, в мастерской, возле отца; мы и помогали любимцу отца – старому формовщику Арсению размешивать глину и знали от него не хуже специалистов её сорта: и анжельский сорт, добываемый в местечке Анжель, по Коломенскому тракту, верстах в восьмидесяти от Москвы, и чудесную изумрудную глину из «Синего омута» на реке Тосне, и «вохряную», которую употребляют скульпторы Италии.

В Павловске отец завёл лошадь Серко. Серко, старый ветеран придворной конюшни, совершенно белый, служил отцу моделью, когда он лепил аничковских лошадей. В Павловске Серко сделался «членом» нашей семьи. Отец часто возил на нём нас, детей, по дорожкам сада; мы лазили у смирной лошади под брюхом. Другая лошадь – Амалатбек, которую уже позднее отец получил от императора для натуры, также модель для аничковских лошадей, была белая арабская, послушная и прекрасно, безукоризненно сложенная. Отец дрессировал её; она по его приказу, становилась на дыбы и принимала всевозможные позы.

Художник порылся в бумагах, выложенных на стол из ящиков бюро.

- Давайте-ка пока проверим записанные вами скучные даты. Верно. Память мне не изменила. Пишите ещё: седьмого марта тысяча восемьсот пятьдесят первого года назначен профессором первой степени. За это время отец успел окончить все группы аничковских лошадей и работы в московском Кремлёвском дворце. За них он получил, - пишите, - пятого мая тысяча восемьсот сорок девятого года золотую медаль, а на год раньше был зачислен в члены Королевского общество северных антиквариев. Группа аничковских лошадей была послана в Неаполь, в подарок неаполитанскому королю. Отец в это время был уже европейской знаменитостью. Его знали и в Италии, в этой колыбели искусств, куда отправляли на казённый счёт наиболее даровитых питомцев академии. Но и на вершине славы он оставался таким же простым и доступным каждому, как и во время первых лет своей художественной деятельности.

У отца было немало работ, широко его прославивших. В 1847 году он вылепил громадный барельеф, в двадцать четыре сажени длиной, для конюшен Мраморного дворца. На нём он изобразил всю жизнь лошади. Особенно плодотворными оказались 1853-1855 годы, когда отцом были вылеплены и вылиты памятники святому Владимиру в Киеве и знаменитый памятник Крылову для Летнего сада. Он сам отлил колоссальную статую святого Владимира, сам и отвёз её в Киев, причём ехать пришлось на лошадях ввиду отсутствия железных дорог.

Вы только себе вообразите: месить жидкую грязь распутицы, когда колёса застревают в колдобинах, а лошади будто ныряют в невылазную трясину!.. Дорога была так ужасна, что недалеко от Орла возчики бросили статую. Отцу пришлось кое-как дотащиться до города и там нанять новых возчиков. Наконец со всевозможными препятствиями памятник был доставлен в Киев.

Я хочу перенестись в «Халолу», на милую «Барона мызу», в ноябрьский день тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года. Отец был уже на высоте мировой славы, избран членом Академии святого Луки в Риме, членом Прусской академии, а в памятный 1867 год получил почётный орден «Pour le mérite», орден, который давался весьма редко и исключительно за выдающиеся заслуги. Отец был бодр, полон планов для будущих работ, окружён большой любимой семьёй, многочисленными внуками.

После скульптора П.К. Клодта остались два выигрышных билета в шестьдесят рублей, которыми пришлось расплатиться с мелкими долгами… Он не умел копить…

Ал. Алтаев

На фото представлена статуя барона Клодта