Временно влюблённый в морского чёрта «Аполлон»


В «лихие» девяностые прошлого века многим было не до литературы. И организациям, и частным лицам. И казалось, что почва уходит из-под ног талантливых и одарённых. К счастью, только благодаря таким организациям, как «Российский центр духовного возрождения отечественной культуры», удалось сохранить ценности отечественной культуры, накопленные в течение многих столетий.

Поэтому каждому члену Общественного совета вышеназванной организации – низкий поклон за умение отстоять свою принципиальную позицию и проявить высоконравственную волю.

Особая благодарность – талантливому писателю Александру Исаевичу Мандельштаму, а также рецензенту К. Черникову, художнику П. Бондаренко и автору предисловия книги В. Гуменниковой.

При активной поддержке предпринимателя Громова Алексея Александровича (Санкт-Петербург, Фонтанка, 57, 1996 г.) была выпущена замечательная книга, которую рекомендовалось использовать для массового читателя-слушателя без каких-либо ограничений!

Состав Общественного совета Российского центра духовного возрождения отечественной культуры (1996):

Агафонов А., Апарнев А., Артомонов А., Белоокий Е., Белоусов Е., Бердила П., Вдовиченко В., Газиев Э., Данильченко И., Дергунов А., Егоров А., Исхаков О., Казачин В., Касымов Б., Колосов Д., Кочетков С., Крисюк С., Куделя К., Линов С., Ломакин С., Луценко В., Малышкин Ю., Миненханов Т., Монашков С., Мятко А., Огородник С., Осадчий А., Паринов Д., Разумов Ю., Сокол А., Табунщик Н., Толоченко В., Фещенко В., Цурик В., Чирва Н., Чобан М., Шведов И., Шибзухов А., Штро А., Шумский Н., Щеблыкина Л., Язмин А., Якубенок С.

***

Дмитриева Елизавета Ивановна в 1909 году стала студенткой университета в Петербурге, изучающей старофранцузскую и староиспанскую литературу. Одновременно она преподавала в подготовительном классе гимназии. Дмитриева с детства увлекалась поэзией и сама писала стихи, была знакома с Гумилёвым, Волошиным и др. поэтами и писателями. Летом 1909 года Елизавета Ивановна гостила у М. Волошина в Коктебеле. Волошин предложил попытаться опубликовать её стихи в журнале «Аполлон», с которым он активно сотрудничал в то время. Однако он опасался, что скромная внешность Дмитриевой – «заурядная внешность школьной учительницы» – не соответствовала её изысканным стихам. Он считал: «Напечатай Е. И. Д. завтра же свои стихи, то есть влюбись в них, то есть в неё, весь «Аполлон» – и приди она завтра в редакцию «Аполлона» самолично – такая, как есть, прихрамывая, в шапочке, с муфточкой – весь «Аполлон» почувствует себя обкраденным, и мало разлюбит, её возненавидит весь «Аполлон». Хорошо понимая всё это Волошин начинает (как сказали бы сейчас) создавать Лиле Дмитриевой соответствующий имидж. Прежде всего появляется иноземное, интригующее, экзотическое имя – Черубина де Габриак. Начинается создание образа.

О происхождении псевдонима сохранились записи, сделанные со слов Волошина. «Габриак был морской чёрт, найденный в Коктебеле на берегу. Он был выточен волнами из корня виноградной лозы… Он жил у меня в кабинете, на полке с французскими поэтами, до тех пор, пока не был подарен мною Лиле. Имя было дано ему в Коктебеле. Мы долго рылись в чертовских святцах («Демонология Бодена») и, наконец, остановились на имени «Габриак» (потом они его в просторечии звали «Гаврюшкой»). Это был бес, защищающий от злых духов».

Приехав в начале осени из Крыма в Петербург, Волошин и Дмитриева отбирают подходящие стихи и отправляют их в «Аполлон», редактору К.С. Маковскому, о котором Волошин писал: «Маковский, «Papa Mako», как мы его называли, был чрезвычайно и аристократичен, и элегантен. Я помню он советовался со мною – не внести ли такого правила, чтоб сотрудники являлись в редакцию «Аполлона» не иначе, как в смокингах… Лиля – скромная и хромая – удовлетворить его, конечно, не могла, и стихи её были в редакции отвергнуты». И тогда они решают выпускать в свет Черубину. Первое письмо было написано по-французски на бумаге с траурным обрезом и запечатано чёрным сургучом. Вместо подписи – одна буква – «Ч». И стихи интригующие, волшебные, страстные.

***

Замкнули дверь в мою обитель

Навек утерянным ключом,

И чёрный Ангел, мой хранитель,

Стоит с пылающим мечом.

Но блеск венца и пурпур трона

Не увидать моей тоске,

И на девической руке –

Ненужный перстень Соломона.

Не осветит мой тёмный мрак

Великой гордости рубины…

Я приняла наш древний знак –

Святое имя Черубины.

Результат превзошёл все ожидания – по свидетельству Волошина Сергей Маковский пишет «ответ на французском языке, чрезвычайно лестный для начинающего поэта, с просьбой порыться в старых тетрадях и прислать всё, что она до сих пор написала».

«В тот же вечер, - вспоминает Волошин, - мы с Лилей принялись за работу, и на другой день Маковский получил целую тетрадь стихов.

В стихах Черубины я играл роль режиссёра и цензора, подсказывая темы, выражения, давал задания, но писала только Лиля.

Мы сделали Черубину страстной католичкой, так как эта тема ещё не была использована в тогдашнем Петербурге.

Так начинались стихи Черубины.

На другой день Лиля позвонила Маковскому. Он был болен, скачал, ему не захотелось класть трубку, и он, вместо того, чтобы кончать разговор, сказал: «Знаете, я умею определять судьбу и характер человека по его почерку. Хотите, я расскажу Вам всё, что узнал по Вашему? И он рассказал, что отец Черубины – француз из Южной Франции, мать – русская, что она воспитывалась в монастыре в Толедо и т.д. Лиле оставалось только изумляться, откуда он всё это мог узнать, и таким образом мы получили ряд ценных сведений из биографии Черубины, которых впоследствии и придерживались.

Если в стихах я давал только идеи и принимал как можно меньше участия в выполнении, то переписка Черубины с Маковским лежала исключительно на мне. Маковский избрал меня своим наперсником. По вечерам он показывал мне мною же утром написанные письма и восхищался: «Какая изумительная девушка! Я всегда умел играть женским сердцем, но теперь у меня каждый день выбита шпага из рук».

Маковский был очарован Черубиной. «Если бы у меня было 40 тысяч годового дохода, я решился бы за ней ухаживать». А Лиля в это время жила на одиннадцать с полтиной в месяц, которые получала как преподавательница класса.

Мы с Лилей мечтали о католическом семинаристе, который молча бы появлялся, подавал письмо на бумаге с траурным обрезом и исчезал. Но выполнить это было невозможно…

Наконец мы с Лилей решили перейти на язык цветов. Со стихами вместо письма стали посылать цветы. Мы выбирали самое скромное и самое дешёвое из того, что можно было достать в цветочных магазинах, веточку какой-нибудь травы, которую употребляли при составлении букетов, но которая, присланная отдельно, приобретала таинственное и глубокое значение. Мы были  свободны  в выборе,  так как  никто в редакции не 

знал языка цветов, включая Маковского, который уверял, что знает его прекрасно. В затруднительных случаях звали меня, и я, конечно, давал разъяснения.

Пытаясь поддержать знакомство, Сергей Маковский посылает восхитительной Черубине (на вымышленный адрес – Лилиной подруги) великолепный букет из белых роз и орхидей.

На следующий день Маковский получил стихотворение «Цветы» и письмо. В письме было приблизительно следующее: «Дорогой Сергей Константинович! Когда я получила Ваш букет, я могла поставить его только в прихожей, так как была чрезвычайно удивлена, что Вы решаетесь задавать мне такие вопросы. Очевидно, Вы совсем не умеете обращаться с нечётными числами и не знаете языка цветов».

Когда в этот же день Волошин пришёл к Маковскому, он застал его «в несколько встревоженном состоянии». Даже безукоризненная правильность его пробора была нарушена. Он в волнении вытирал платком темя, как делают в трагических местах французские актёры, и говорил: «Я послал, не посоветовавшись с Вами, цветов Черубине Георгиевне, и теперь наказан. Посмотрите, какое она мне прислала письмо!.. Но право же, я совсем не помню, сколько там было цветов, и не понимаю, в чём моя вина!» Письмо на это и было рассчитано».

Подогрела интерес к загадочной поэтессе небольшая статья Волошина под названием «Гороскоп Черубины де Габриак», опубликованная в «Аполлоне» вместе с её стихами. В форме гороскопа Волошин как бы представляет читателям нового автора журнала, создавая при этом ауру таинственности, восхищается тонкими стихами. «Стихотворения Черубины де Габриак таят в себе качества драгоценные и редкие: темперамент, характер, страсть… эта свободная речь с её недосказанностями, а иногда ошибками, кажется нам новой и особенно обаятельной. Для русского стиха непривычен этот красивый и подлинный жест рыцарства. («Ты, обагрявший кровью меч, склонил смиренно перья шлема, перед сияньем тонких свеч в дверях пещеры Вифлеема»), этот акцент исступленного католицизма в гимне св. Игнатию Лойоле. Этот «цветок небесных серафимов», этот образ палладина, о котором мечтает св. Дева переносит нас в Испанию XVII века, где аскетизм и чувственность слиты в одном мистическом нимбе».

Выдумкам мистификаторов, между тем, не было конца, так, «придумали на своё горе кузена Черубине, к которому Papa Mako (Маковский) страшно ревновал. Он был португалец, атташе при посольстве, и носил такое странное имя, что надо было быть так влюблённым, как Маковский, чтобы не обратить внимания на его невозможность. Его звали дон Гарпия ди Мантилья. За этим доном Гарпией была однажды организована целая охота, и ему удалось ускользнуть только благодаря тому, «что его вообще не существовало».

Маковский со своими друзьями из редакции пытался во что бы то ни стало лично встретиться с очаровательной и недоступной Черубиной. «Они произвели опрос всех дач на Каменноостровском, - продолжает вспоминать Волошин. – В конце концов, Маковский мне сказал: «Знаете, мы нашли Черубину. Она – внучка графини Нирод. Сейчас графиня уехала за границу… старый дворецкий… был здесь, у меня в кабинете. Мы с бароном (художественный критик барон Н.Н. Врангель) дали ему 25 рублей, и он всё рассказал. У старухи две внучки. Одна с ней за границей – а вторая – Черубина. Только он её назвал каким-то другим именем, но сказал, что её называют ещё и по-иному, но забыл как. А когда мы спросили, не Черубиной ли, он вспомнил, что, действительно, Черубиной.

Лиля, которая всегда боялась призраков, была в ужасе. Ей всё казалось, что она должна встретить живую Черубину, которая спросит у неё ответа».

Тем временем, уже начинали раздаваться голоса скептиков. Проницательный Анненков (сам писавший под псевдонимом) как-то сказал Маковскому: «Нет, воля ваша, что-то в ней не то. Не чистое это дело». Поэт и беллетрист В.В. Гофман писал в письме своему знакомому: «Последняя литературная новость – появилась новая поэтесса Черубина де Габриак… Кто она такая – неизвестно. Откуда явилась – тоже. Говорят, что она полуфранцуженка-полуиспанка. Но стихи пишет по-русски, сопровождая их, однако, французскими письмами (в «Аполлон»). Говорят ещё, что она изумительной красоты, но никому не показывается. Стихами её теперь здесь все бредят и больше всех Маковский. Волошин – всё знает наизусть. Стихи действительно увлекательные, пламенные… исступленный католицизм, смесь греховных и покаянных мотивов… Во всяком случае по-русски ещё так не писали. Дело, однако, в том, что всё это несколько похоже на мистификацию. Во-первых, начинающие поэтессы не пишут так искусно, а во-вторых, где же и кто, наконец, эта Черубина де Габриак?»

Елизавете Дмитриевой всё яснее становится необходимость прекратить затянувшуюся игру и саморазоблачиться. Однако, этому не суждено было случиться. М. Кузмин, каким-то образом узнавший правду о Черубине, сообщил Маковскому номер телефона, по которому звонила Дмитриева. Маковский сначала не поверил, а потом позвонил… В тот же вечер они встретились. В комнату вошла полноватая, невысокая, прихрамывающая женщина, совершенно не похожая на гордую, ослепительную красавицу. Магия тайны разрушилась, сказка кончилась – эстетствующего редактора ждало разочарование; бывшую Черубину глубокая личная трагедия. «…с минуты, когда я услышала от вас, что всё открылось… я навсегда потеряла себя: умерла та единственная, выдуманная мною «я», которая позволяла мне в течение нескольких месяцев чувствовать себя женщиной, жить полной жизнью творчества, любви, счастья» - говорила она Маковскому.

Стихи Е.И. Дмитриевой были опубликованы в «Аполлоне», но успеха Черубины ей достичь не удалось. Волошин, изобретатель и создатель Черубины, считал, что: «Теперь Лиля сможет сама создать свою поэтическую индивидуальность, которая гораздо крупнее и глубже. Но Черубина тот ключ, которым я попытался открыть глубоко замкнутые родники её творчества».

В 1911 году Елизавета Ивановна вышла замуж за инженера Васильева и сменила фамилию. Она продолжает писать стихи. В годы гражданской войны Е.И. Васильева оказалась в Екатеринодаре (ныне Краснодар). Здесь она знакомится с С.Я. Маршаком, и они вместе работают над пьесами для детского театра, которые были впервые изданы в 1922 году в книге «Театр для детей».

Позднее она работает в литературно-репертуарной части ТЮЗа (Петроград), переводит для издательства «Всемирная литература» старофранцузские баллады и рыцарскую поэму «Мул без узды», пишет пьесы для детей, в декабре 1925 года выходит её повесть о Миклухо-Маклае «Человек с Луны». В 1926 году, закончив библиотечные курсы, Елизавета Ивановна начинает работать в библиотеке Академии наук. Но, начиная с 1921 года, - постоянные обыски, вызовы в ГПУ. Исход – ссылка по этапу в Ташкент. Этот удар Е.И. Васильева уже не переживёт, ей был 41 год…

В свой последний год жизни Елизавета Ивановна написала небольшой цикл изящных стихотворений в китайском стиле «Домик под грушевым деревом» - от лица вымышленного автора Ли Сян Цзы… 

Лекция «Серебряный век», МГИК, 1998 год,

по материалам писателя

Александра Исаевича Мандельштама 

Фото - Галины Бусаровой