Переделкинские встречи. Инфанта и поэт


Всякий раз, когда Камоэнс поднимался по ступеням дворца Санта Клара, направляясь в покои инфанты дона Марии, он испытывал заметное сердцебиение. В её салоне собирался цвет благородного дворянства, известные поэты, художники и музыканты. Это был чудный уголок, где расцветали пьянящие душу поэзия и музыка, царствовало любомудрие, словно прекрасные нимфы, блистали придворные дамы. Он чувствовал себя здесь в родной стихии, будто на Цитере, благословенном острове, в атмосфере любви и поэтического климата.

Каждый, кто попадал сюда, оказывался в гуще романтических приключений и любовных авантюр. Казалось, сам воздух был пропитан здесь любовью, и мало кто мог противостоять ей. Тем более, что искушений вокруг было предостаточно.

Но пока что стрела Купидона миновала Камоэнса. Его стихи проникнуты лишь жаждой любви, скорее искусственно раздуваемой, чем испытываемой на самом деле.

Камоэнс был счастлив уже тем, что ему дозволили посещать дворец, приглашали на торжественные приёмы, праздники и просто на вечера, куда доступ был не каждому разрешён. Ему же проложили сюда дорогу знатное происхождение и родственные связи. Но и желание придворных дам познакомиться с автором прекрасных стихов, о которых по городу шла молва. Он легко завоёвывал симпатии. Понравилось его бледное лицо, ласковые карие глаза, каштановые с рыжеваты отливом волосы. Его сочли привлекательным, учтивым и любезным в обращении человеком возвышенного ума и тонкого воспитания. Латынь и испанский, на которых предпочитали говорить при дворе, были ему так же хорошо знакомы, как и родной португальский. И это была ещё одна причина, почему поэта, недавно окончившего Коимбрский университет, приняли как своего и допустили в святая святых – салон инфанты. Хозяйка выделялась своей красотой, томным видом, достоинством и радушием, которое она оказывала гостям. Вечера здесь проходили в чтении стихов и поэтических состязаниях.

В этой атмосфере, проникнутой негой и любовной экзальтацией, трудно было долго оставаться безгрешным и из гордого упрямства играть роль неприступного и непорочного. Камоэнс поддался соблазну. К тому же поэту пристало быть влюблённым и посвящать предмету свой страсти восторженные вирши.

Камоэнс был влюблён в инфанту дону Марию, и она отвечала ему столь же пылкой взаимностью.

***

Первой нимфой в салоне инфанты, а точнее музой, все признавали саму дону Марию. Красивая, молодая и высокообразованная, эта блистательная сеньора обладала даром привлекать таланты. И не было, пожалуй, никого, кто бы устоял перед её женским очарованием и не совершил глупость влюбиться в неё, большей частью тайно, так как положение дочери короля Мануила и сестры царствующего монарха Жоана III превращало дону Марию в столь же желанное, сколь и недоступное сокровище.

Чувство к доне Марии поэт сохранил и пронёс через всю многострадальную жизнь. Увы, любовь эта не сделала его счастливее, хотя избранница и не осталась равнодушной. Но на что могли рассчитывать два человека, находящиеся на столь различных ступенях социальной лестницы? Рано или поздно их ждала разлука. И она наступила, быть может, даже скорее, чем они ожидали.

Поэта принудили покинуть столицу, он очутился в изгнании в селении Белвер.

Приказ об удалении от двора был для Камоэнса как гром среди ясного неба. Поэт успел лишь тайно проститься с инфантой: ему дали всего несколько часов на сборы, столь поспешно он был вынужден покинуть Лиссабон.

В удалении от двора, а главное, от предмета своей недозволенной любви, поэт провёл три года.

А когда ссылка кончилась, ему по-прежнему запрещалось появляться в салоне инфанты. Извлекли старое правило, согласно которому «не дозволялось молодым дворянам находиться при дворе без того, чтобы они побывали в Африке и вернулись оттуда с доказательством своей храбрости». В отношении Камоэнса это звучало явным анахронизмом. Да, он не был на севере Африки, где португальцы ещё со времён Генриха Мореплавателя, захватившего Сеуту, вели нескончаемые войны с маврами. Но это не мешало поэту до изгнания бывать при дворе. Теперь, словно спохватившись, вспомнили об этом изъяне в его биографии. Камоэнсу предстояло ехать в Африку и вернуться в ореоле воинской славы.

Когда судно, на котором Камоэнс плыл в Африку, покидало устье Тежу, родился сонет о расставании влюблённых, которые, видимо, нашли всё же способ увидеться.

«Был час прощанья, и томилась грудь // От тысяч уз, разорванных жестоко…»

Пребывание в Сеуте не принесло поэту облегчения. Однообразие гарнизонной службы, вылазки и экспедиции, зависть, интриги – такова его жизнь в Северной Африке.

Во время стычки с маврами осколком ядра ему повредило глаз. Впрочем, до сих пор так и осталось точно не выясненным, был ли это несчастный случай или увечье, полученное в бою.

Как бы то не было, поэт получает неожиданное освобождение. Он возвращается в Лиссабон, не отбыв в Африке положенных двух лет. И первое, что он предпринимает в столице – пытается увидеться с «королевской орлицей», как он называет инфанту.

Как часто они виделись? Видимо, Камоэнс ограничил число своих посещений дворца Санта Клара. Приходилось соблюдать осторожность: вокруг него и доны Марии поползли сплетни, им устроили настоящую травлю.

В четверг 16 июня 1552 года по улицам Лиссабона двигалась процессия. Тела господня – манифестация, на которую собрались все жители города. В одной из узких улочек, ведущей к городским воротам Святого Антония, стоял и Камоэнс.

Когда процессия проходила мимо поэта, случилось непредвиденное. Два незнакомца в плащах и масках внезапно напали на всадника, ехавшего впереди религиозного шествия. Камоэнсу показалось, что напавшие – его друзья, и он бросился им на подмогу, не подумав о последствиях своего необдуманного шага. Мало того, что он поддержал нападавших, он ещё и ранил всадника. Люди в масках растворились в толпе, его же арестовали и заключили в тюрьму Тронку.

Оказалось, что Камоэнс посмел поднять руку на королевского конюшего Гонсалу Боржеса. Уже это заслуживало серьёзного наказания. Если учесть, что нападение совершилось «в присутствии в городе короля», то его сочли преступлением против королевской власти. Этого было достаточно, чтобы отправить поэта на плаху.

Восемь месяцев, пока разбиралось его дело, провёл поэт в тюрьме Тронку, где узники содержались в условиях, хуже которых были только застенки инквизиции.

К счастью, друзья не оставили поэта в беде. Благодаря их хлопотам удалось получить от короля письмо-прощение. Правда, король оговорил его одним непременным условием; Камоэнсу надлежало внести четыре тысячи рейс на сооружение арки Сострадания и немедленно покинуть Португалию – отплыть в Индию с первой же армадой, которая отойдёт от берегов Тежу.

Где удалось раздобыть четыре тысячи рейс – сумму немалую, об этом история умалчивает. Известно лишь, что штраф в виде пожертвования был срочно внесён, о чём свидетельствует квитанция, выданная писцом Алешандре Лопешем. Можно только догадываться, кто помог Камоэнсу уплатить деньги, а главное, кто вызволил его из тюрьмы. Несомненно, главную роль в этом сыграла дона Мария, с которой ему предстояло теперь разлучиться.

Поэт клянётся никогда не забывать свою любовь, лелея надежду, что и его тоже будут помнить. Хотя и знает: «У женщины, если что и постоянно, // Так это переменчивость души».

Кроме воспоминаний о любимой, поэт увёз с собой из Лиссабона лишь огорчения и рукопись своей неоконченной поэмы. Таким будет его багаж, простого солдата, отправляющегося, согласно контракту, на пять лет в Индию.

«Если ты и был виновен, - скажет он позже, - то одна любовь была тому причиной».

Началось долгое странствие по морям и суше, которое, вопреки первоначальному условию, продлится без малого двадцать лет!

***

Прошли годы. Камоэнс вернулся на родину…

Теперь поэта занимала одна мысль: издать поэму «Лузиады». (Рукопись книги сонетов, большей частью любовных, была у него похищена по возвращении. Лишь пятнадцать лет спустя после его смерти начнут появляться в печати пропавшие стихотворения.)

Но вот получено разрешение короля на издание поэмы. Здесь явно не обошлось без протекции. Кто же помог поэту? Это была инфанта дона Мария, оставшаяся верной почитательницей таланта Камоэнса ради неё, вдохновительницы, поэт и создавал свою «неслыханную Песнь».

Какими были их взаимоотношения после возвращения поэта? Многолетняя разлука, несомненно, наложила на них определённый отпечаток. Стоило ли теперь, когда ей было уже под пятьдесят, начинать всё сначала? Нетрудно представить, что дона Мария стремилась избежать встречи. Возможно, и сам поэт, зная, как сильно он изменился за эти годы, не хотел показываться на глаза женщине, некогда любившей его. Состарившийся раньше времени, измученный странствиями, ослабленный малярией, поседевший, утративший огненную шевелюру – гордое украшение его молодости, слепой на один глаз, поэт являл собой, как сказал о нём современник, фигуру, словно «сошедшую со страниц Дантова сада».

Однажды, правда, они увиделись. Случилось это во время службы в монастыре. Но поэт не решился приблизиться к доне Марии. Ему было известно, что теперь она искала утешения и прибежище в религии и благотворительности. На смену увлечению литературой и искусствами пришла новая страсть: инфанта стала основательницей многих монастырей…

А когда-то Камоэнс был очень счастлив, что ему дозволили посещать дворец…

Организатор и ведущий: Гера Армадеров

1990 год

Фотография - Камоэнс