Константин Мочульский – выдающийся филолог русской эмиграции


Константин Васильевич Мочульский (1892-1948) – один из самых выдающихся филологов русской миграции. «Сочетая удивительный дар чтения с великолепным чувством слова, Мочульский создал ряд поистине хрестоматийных книг о писателях и поэтах Серебряного века». Например, его исследование об Андрее Белом, изданное в Париже (YМСА-Press, 1955) принято считать «образцом литературной биографии и глубочайшим проникновением в творчество крупнейшего представителя русского символизма».

***

Солнце Канн, зелёная тень платанов над кафе пред морем, тёплый ветер, радостное загорелое лицо, а позже автобус в Грасс среди природы почти тосканской…

Я его мало тогда ещё знал, но ощущение чего-то лёгкого, светлого и простодушного сразу определилось и не ушло с годами, как ушло солнце и счастье юга. Мы виделись недолго, но одинаково любили море, блеск солнечной ряби на нём, одинаково чувствовали странствия и прекрасные страны. Оба преданы были Италии. Он знал и Испанию, восторгался ею.

Позже, в Париже, медленно входил он в нашу жизнь. Сначала находясь на горизонте, как приятный и изящный собеседник, незлобивый, и просвещеннейший. А потом, во время войны и нашествия – вдруг и сильно придвинулся.

Было тогда чувство большого одиночества. Полупустой Париж, владычество иноплеменных, нас же оставалась небольшая кучка – тех, кого никакие режимы не переделают уже. Более и более мы тяготели друг к другу, люди страннического и вольного духа, единившиеся в религии и искусстве.

Встречи с ним светло вспоминаются в те годы. Он приходил к нам, мы обедали, потом вслух читали: я ли ему своё, он ли мне главы из «Достоевского».

Мы жили, несмотря ни на что, как нам нравилось. В любой миг могла взвыть сирена – бомбардировка прервала бы чтение. Но пока тихо и не поздно ещё возвращаться домой, он слушал тринадцатую песнь «Ада» или отрывок из романа, я – о женитьбе Достоевского или о князе Мышкине.

Летом пришлось жить вместе в Бургундии, гостями в дружеском русском доме, вместе гулять, собирать грибы, восторгаться природой, иногда любоваться детскими чертами горожанина – Мочульского, который любил закаты, тишину леса, но отличить подосиновик от боровика или колос пшеницы от овса весьма затруднился бы.

***

Он жил один, вечный странник, но не совсем одинокий: вместо семьи друзья. Может быть, даже, в них семья для него и заключалась, не по крови, а по душевному расположению. Он любил дружбу и в друзьях плавал. Были у него друзья и мужчины, и женщины, женщин даже больше – маленькая верная республика или небольшое племя. Корысти быть не могло: «нищ и светел» - этот отсвет единственная корысть его друзей. Он давал только себя, излучение чистой и тонкой души.

Как человек одарённый, был на себе сосредоточен, был очень личный, но дружбу принимал близко. Без неё трудно ему было бы жить. А жизнь он любил.

Родом с юга России, нёс в себе кровь исконно-русскую, но и греческую со стороны матери. Вышел русским и средиземноморским. («А я больше всего на свете люблю море, Средиземное море Одиссея и Навсикаи»). Сколько мы с ним мечтали о странствиях! По любимой Италии, по Испании, где ему удалось побывать, по Греции.

Но время выходило не для путешествий. В бедствиях войны Константин Васильевич потерял дорогих и близких ему – мать Марию, сына её Юру Скобцова. Можно думать, что в потерях этих проступило и для него самого нечто смертное. Оправиться он уже не мог. Летом 1943 года тяжело заболел – очень долго лежал у друзей под Парижем.

***

Был уже автором значительных книг – о Гоголе, Соловьёве, Достоевском (в рукописи). Замышлял целый 

цикл о символизме – написать удалось только о Блоке, Брюсове и об Андрее Белом.

В это время душевный сдвиг его вполне определился. Это уже не эстет довоенного Петербурга, каким помню его в первые годы эмиграции, а «чтец Константин». Если и не монах, то на пути к тому. В церкви на улице Лурмель читает в стихаре Часы, Шестопсалмие. Преподаёт в Богословском Институте при Сергиевом Подворье.

Но недуг развивается и уводит от деятельности. Помню его в санатории Фонтебло. Сумрак зелёных вековых лесов с папоротниками, сумрак неба и дождь, и он худенький, слабый. Но рад, что приехал к нему свой.

- Правда, у меня лучше вид?

Вид у него всегда несколько детский, и вопрос простодушен, и сам он нехитр, и, разумеется скажешь ему: лучше, лучше.

Посидим, побеседуем под шум дождя. Когда дождь перестанет, он выйдет провожать до большой дороги в огромных платанах и задыхается уже, но, конечно, ему лучше. Всегда должно быть лучше. Не надо противоборствовать. С тем от него и уйдёшь. С тем он уехал однажды и сам в дальний пиренейский край, столь целебный для туберкулёзных.

Зима прошла хорошо. Весной он вернулся, жил под Парижем, считая, что уж оправился. Но к осени стало хуже. Пришлось снова ехать в Камбо.

***

Огромная книга «Достоевский» - единственное в литературе нашей произведение о жизни, писании Достоевского по глубине подхода и полноте, вышла в 1947 году, за год до кончины Константина Васильевича. «Блока» своего, тоже монументального, он уже не увидел. И почти через семь лет выходит «Андрей Белый», отмеченный теми же достоинствами, что и прежние его книги: тонкостью понимания, глубокой серьёзностью, простотой и изяществом стиля, какой-то особенной авторской скромностью, во всём сквозящей (слово всегда выдаёт, писатель не может спрятаться…) Выступает в книге этой сам герой её, Андрей Белый, Борис Николаевич Бугаев, одарённейший, несчастный и в конце полубезумный (если не сказать больше) спутник юности писателей моего поколения. Мочульскому, в последнем счёте, вряд ли он может быть близок, сторона лжепророческая его (он сам её чувствовал), слишком далека от истинного христианского миросозерцания Мочульского, всё же от молодых его эстетских петербургских лет сохранился оттенок преувеличенной оценки символизма и писателей символистов. Во всяком же случае книга даёт яркий облик Андрея Белого, основана на огромном материале, написана не извне, а изнутри. Понимал Бугаева Мочульский целиком, насквозь видел.

***

В старых письмах всегда есть раздирательное – образ прошлого – неповторимого.

Что же сказать о писании близкого человека, одиноко вдали угасавшего?

Правда, друзья не оставили его. К нему ездили, при нём жили, и какую радость это ему доставляло! «Так мне больно без Р…» - она побыла у него сколько могла и уехала. «Но нужно уметь всем пожертвовать. И от этого увеличивается любовь».

Он, конечно, переживал свою Гефсиманию: с приливами страшной тоски, потом просветлением и примирением – опять богооставленностью и унынием. «Бывают дни скорбные, с мутной и горячей головой, когда с утра до вечера лежишь с закрытыми глазами, а бывают и благодатные часы, когда чувствуешь близость Господа и становится так радостно».

Р. рассказывала нам, возвратившись:

- В нём точно бы два мира. Физическому так тяжко, такая печаль в глазах, а духовный всё выше, как будто предвидит свет. И ещё: когда солнце заходит и краснеющий лучик передвигается рядом по стене, он с такою любовью за ним следит. «Прощается». 

Борис Зайцев

Фото - Галины Бусаровой