Неофициальный министр просвещения Николай Новиков. Часть первая


28 июня 1762 г. в результате дворцового переворота российской императрицей стала ЕкатеринаII. Коронация состоялась зимой 1763 г. в Москве, где по этому случаю было устроено грандиозное театрализованное шествие на центральных улицах – аллегорический маскарад «Торжествующая Минерва». Маскарад демонстрировал «гнусность пороков», против которых, по мысли его организаторов (режиссёром шествия был Ф.Г. Волков), будет бороться новая самодержица. Завершался маскарад картиной «славы добродетели» - наступления золотого века под властью мудрой правительницы.

Миф о просвещённой императрице был подготовлен ещё эпохой царствования на престоле предшественницы Екатерины – Елизаветы Петровны. Екатерина вполне оценила политические и культурные возможности доставшейся ей роли «философа на троне». Своей готовностью заботиться о благе подданных русская императрица приводила в восхищение европейских просветителей, и прежде всего Вольтера и Дидро, с которыми поддерживала переписку (она писала о благополучии, царящем в России, о свободе слова, веротерпимости и т.п.). Екатерина пропагандировала просветительские идеи, способствовала изданию в России переводов из «Энциклопедии» - крупнейшего свода взглядов французских просветителей. В 1767 г. Екатерина организовала Комиссию нового Уложения. Главные принципы будущего законодательства изложила сама императрица в «Наказе» депутатам Комиссии (многое в «Наказе» было заимствовано из учения французских просветителей о государстве). Депутаты, представители разных сословий, должны были обсудить вопросы о государственных и общественных нуждах и выработать проект нового Уложения. Екатерина издала указы о борьбе со взяточничеством и ростовщичеством.

Но между просветительскими замыслами и их воплощением пролегала «дистанция огромного размера». Депутаты Комиссии, бурно обсуждавшие острые социальные вопросы, были в 1768 г. отправлены под благовидным предлогом по домам. «Пока новые законы поспеют, будем жить, как отцы наши жили», - год спустя формулировала Екатерина. Попытки наиболее решительных дворян ограничить полномочия самодержавного правления не удались. Решением Екатерины были запрещены всякие жалобы крестьян на своих помещиков. Несмотря на это, миф о мудрой «законодательнице», осуществляющей «благодетельные перемены», о «философе на троне», при котором воцарились «искусства, великолепие, слава и утончённость», для Европы оставался непоколебленным. В России же дело обстояло иначе, хотя официальные восторги по поводу того, что «мы дожили до вожделенных и долго ожиданных дней», высказывались даже людьми, недовольными политикой императрицы. В России дело обстояло иначе, ибо расхождение между импозантной европейской ролью Екатерины и реальным положением дел в стране становилось очевидным с каждым годом.

В 1769 г. при содействии императрицы, любившей эффектные формы изложения своих взглядов, был открыт сатирический журнал «Всякая всячина». Официальным издателем выступал секретарь Екатерины Г.В. Козицкий. Но в журнале весьма деятельно участвовала и сама императрица. «Всякая всячина» обратилась с призывом создавать по её примеру журналы. Литературные журналы были ещё в новинку: первый такой журнал издавался А.П. Сумароковым в 1759 г., а в 1765-1768 гг. в России вообще не выпускалось ни одного литературного журнала. Журналом же сатирических не бывало и вовсе. На призыв «Всякой всячины» откликнулось сразу несколько писателей, и у журнала Екатерины появились «дети», «внуки» и «правнуки»: «И то и сё» (издатель М.Д.Чулков), «Ни то ни сё» (В.Г. Рубан и С. Башилов), «Поденщина» (В. Тузов), «Адская почта» (Ф.А. Эмин), «Смесь» (вероятно, Л. Сичкарев, но, возможно, Ф.А. Эмин и Н.И. Новиков), «Трутень» (Н.И. Новиков).

Новиков, которому за несколько дней до выпуска первого листка «Трутня» исполнилось 25 лет, в то время был мало кому известен. Он родился 27 апреля 1744 г. в семье статского советника, рос в родительском имении Авдотьино (Тихвинское) под Москвой. Вскоре после открытия Московского университета (1755 г.) Новиков был определён в университетскую гимназию. Но в 1760г. его отчислили за «нехождение в классы», вызванное, вероятно, болезнью отца. В 1762 г. Новиков отправился в Петербург. Измайловский полк, где он начал службу рядовым, участвовал в дворцовом перевороте 28 июня, и наряду с другими измайловцами Новиков был повышен в чине. В 1767 г. его командировали в Москву для работы протоколистом в Комиссии нового Уложения. После роспуска Комиссии Новиков подал в отставку в чине поручика.

В комедии Д.И. Фонвизина «Недоросль» Правдин спрашивает Стародума: «Разве дворянину не позволяется взять отставки ни в каком уже случае?» А Стародум отвечает: «В одном только: когда он внутренно удостоверен, что служба его отечеству прямой пользы не приносит». Вероятно, подобным образом ответил бы на такой вопрос и Новиков. Подобно многим сверстникам он представлял свою жизнь прежде всего как жизнь общеполезного человека: «Помышлял, чем бы мог я оказать хотя малейшую услугу моему отечеству» («Трутень», 1769, л. I). Мысли о необходимости максимального личного участия в делах общих преобразований, о важности личных заслуг перед отечеством и инициативы отдельного человека, «кой добрыми род свой возвышает делами и полезен всем быть начинает», - эти мысли входили в сознание образованного человека со времён Петра I. А какую особенную «услугу отечеству» своим личным действием мог принести на должности каптенармуса Новиков? Работа в Комиссии нового Уложения окончательно убедила его в невозможности принести «услугу отечеству», пребывая на государственной службе.

Ещё в 1766 г. во время одной из поездок по делам полка в Москву Новиков издал первую книгу, и к 1769 г. он уже имел небольшой книгоиздательский опыт. Известно, что издательств и книжных магазинов в 60-е гг. XVIII в. в России не было: издатель на собственные деньги печатал в типографии книгу и затем сам же должен был найти комиссионеров-продавцов, которые согласились бы эту книгу продать. Доходом служила денежная разница между затратами на печатание и прибылью от продажи. В условиях, когда «читающей публики» даже в Петербурге и Москве было немного (особенно плохо читали русских авторов), книгоиздательские хлопоты легко могли оказаться убыточными. Новикова это не смутило. Через несколько месяцев после выхода в отставку он начал издавать журнал «Трутень».

К этому времени Новиков был отлично знаком и с репутацией Екатерины и с реальным положением дел в России. Но как бы критически он ни оценивал современную социально-политическую ситуацию, ни в 1769 г., ни позднее он не собирался выступать против существующего порядка вещей. Новиков был человеком своей эпохи, когда, даже отказываясь от государственной службы, либералы, оппозиционеры, фрондеры продолжали надеяться на изменения к лучшему, которые совершит императрица. Они считали, что её ошибки можно «исправить» разумным наставлением, что можно открыть ей глаза на злоупотребления Безрассудов, Змеянов, Кривосудовых. Виноваты, с их точки зрения, были злонравные люди, а не система, позволяющая благоденствовать этим людям. Удостоверившись в нарушении императрицей роли просвещённого монарха, они разочаровывались не в роли, а в актёре. И когда Новиков в мае 1769 г. вступил в спор с журналом Екатерины, это был не бунт, а попытка, говоря современным языком, конструктивной полемики.

Новиков не случайно, видимо, назвал журнал «Трутнем» - по аналогии с журналом А.П. Сумарокова «Трудолюбивая пчела». И эпиграфом к «Трутню» подобраны слова из сумароковской притчи: «Они работают, а вы их труд ядите» (с 1770 г. журнал стал выходить с новым эпиграфом, тоже из Сумарокова: «Опасно наставленье строго, где зверства и безумства много»). Именно Сумароков и писатели, последовавшие за ним в 1760-е гг., первыми начали решительное и методическое осуждение тех общественных пороков, борьбу против которых продолжил «Трутень»: взяточничества, корыстолюбия, щегольства, невежества, безрассудности и бесчувственности «злонравных», безудержного угнетения крепостного крестьянина. Именно Сумароков и его «школа» обсуждали проблемы воспитания дворянства и искоренения «варварства».

К тому времени, как Новиков стал издавать «Трутень», позиция «Всякой всячины» определилась вполне. «Всякая всячина» убеждала: у людей есть слабости, которые нечеловеколюбиво называть пороками; лучше над слабостями смеяться, нежели меланхолически «браниться», ибо нужно снисхождение к «слабостям человеческим» («Всякая всячина», 1769, № 52). Против такой позиции и выступил Новиков, поместив письмо вымышленного лица Правдулюбова, назвавшего человеколюбие людей, которые «порокам сшили из человеколюбия кафтан», - пороколюбием. («Трутень», 1769, л. V). «Всякая всячина» отвечала «Трутню» угрожающим гоном. «Трутень» отреагировал ещё более резкой сатирой.

Обстановка журнального «маскарада», когда, с одной стороны, никто из издателей не объявлял своих имён, а с другой, и издатели и иные из читателей догадывались, кто есть кто, - такая обстановка позволяла быть преднамеренно непочтительным по отношению к журналу, выражавшему официальную позицию. Трудно сказать, насколько было известно в 1769 г., что за маской «Всякой всячины» скрывается сама императрица. Вряд ли стоит безапелляционно утверждать, что издатели и читатели «современников» «Всякой всячины» знали о непосредственном участии Екатерины в журнальной полемике. Скорее всего для них было ясно лишь то, что «Всякая всячина» в неофициальной форме выражает официальную точку зрения.

Новиков «играл» по маскарадным правилам. Но при такой игре издатель всегда должен был опасаться проявить излишнюю осведомлённость. Правда, императрица говорила о своей враждебности к притеснению умов. Свобода слова была прокламирована ещё «Наказом», где Екатерина писала, что нельзя «далече распространять» запрет «сочинений очень язвительных», ибо тогда «умы почувствуют притеснение и угнетение». Однако гарантий тому, что сатира «Трутня» не покажется «очень язвительной», не было никаких.

«Трутень» был не одинок в полемике со «Всякой всячиной». «Дети», «внуки» и «правнуки» оказались весьма непочтительными, и «Всякой всячине» приходилось то и дело одёргивать их. Даже не стремившийся к постановке серьёзных вопросов Чулков напечатал письмо некоего Д.П., назвавшего разум «Всякой всячины» «от старости ослабевающим» («И то и сё», 1769, неделя 28). В «Смеси» вопрошали про «ворчливую старушку»: «Или она уже выжила из ума?» («Смесь», 1769, л. 11, 12). Эмин поместил письмо ко «Всякой всячине», в котором писал, что время уничтожит её «слабую политику» («Адская почта», 1769, август).

Журнальные вольности встревожили императрицу тем, что издатели пользовались «маскарадными» правилами в полную меру. В настоящем маскараде, как известно, многое меняется местами. То, что человек никогда бы не стал совершать в «нормальных» условиях, он мог позволить себе, одевшись в чужую одежду и нацепив маску.

Екатерина сама любила участвовать в придворных маскарадах и, по рассказам современников, была даже жертвой маскарадных вольностей. Так, однажды во время карточной игры на маскараде рассердившийся банкомет швырнул в некую бедно одетую маску колодой карт. Наутро он узнал, что это была императрица. Но Екатерина благосклонно простила его.

Прощать журнальные вольности она не желала: «игра» в вольную русскую журналистику была серьёзнее придворных маскарадов. «Трутень», например, продолжал систематическую критику существующих социальных зол; отстаивал право писателя сочинять сатиры «на лица» конкретных злонравных дворян; заговорил о жертвах «пороколюбия» - людях, чью жизнь «напояют ядом» злонравные. Сатира «Трутня» не устраивала Екатерину и потому, что она оказалась «очень язвительна», и потому, что направлялась не по тем адресам, по каким желала бы императрица. Кроме того, «пиша эдакие письма», сатирик подрывал европейский авторитет русской самодержавной власти: «Что, де, подумают иностранные об нас, когда увидят, что у нас есть дураки, плуты…» («Живописец», ч. 2, л. 5).

В апреле 1770 г. Новиков вынужден был закрыть «Трутень» под давлением «свыше». Но уже в июне он приступил к изданию нового журнала «Пустомеля». Однако после двух номеров прекратил и это издание, тоже не по своей воле. В 1772 г. он стал выпускать журнал «Живописец», где объявил о намерении «живописать» «наисокровеннейшие в сердцах человеческих пороки» («Живописец», ч. 1, л. 2). Взяточничество подьячих, французомания и щегольство петиметров, корыстолюбие судей и ростовщиков – по-прежнему главные объекты «сатиризования». Но важнейшим для Новикова оставался вопрос, впервые поставленный в «Трутне» и затем волновавший его на протяжении всей жизни, - о судьбе «утесняемых» и униженных. В «Отрывке путешествия в *** И*** Т***», в письмах уездного дворянина к сыну Фалалею (как и в «Копиях с отписок» крестьян своему помещику, помещённых ещё в 1769 г. в «Трутне») Новиков показывал не только «испорченные нравы», но и результаты нравственной испорченности.

«Вот злонравия достойные плоды», - говорил положительный герой комедии Фонвизина «Недоросль», указывая на госпожу Простакову. «Вот плоды жестокости и страха!» - восклицал автор «Отрывка путешествия в *** И*** Т***», повествуя о том, как, завидев коляску путешественника, крестьянские ребятишки бросились бежать: «Мальчишка, трясучись от страха, говорил: «…это никак наш барин… он нас засечёт» («Живописец», ч. 1, л. 5). Тема расправы со слабым и зависимым проходит и по письмам уездного дворянина к сыну: «Они на нас работают, а мы их сечём, ежели станут лениться; …да на что они и крестьяне: его такое и дело, что работай без отдыху» («Живописец», ч. 1, л. 15).

Обстановка унижения и страха, в которой живут «питатели рода человеческого», в изображении «живописца» резко отличалась от официальной картины всеобщего благополучия. Однако Новиков не был сторонником отмены крепостного права. Сам владелец крепостных душ, он был убеждён не в радикальных переменах, а в необходимости морально-духовного воспитания дворян-помещиков. Каждый должен оставаться на своём месте: крестьяне выполняют необходимый физический труд, «упражняясь в земледелии», дворяне – «мозг» страны, опора просвещённого монарха. Подлинно добродетельные дворяне заботятся не о собственных благах, а прежде всего «помнят истину, любят добродетель и не позабывают, что они такие же человеки, как и те, кои их беднее, и что они в знатные возводятся достоинства для того только, чтобы больше могли делать благодеяний человечеству, помогать бедным и защищать утесняемых» («Трутень», 1769, л. XXXII). Беды же проистекают от того, что дворяне не выполняют свой долг. «Утеснение» крестьян совершают безрассудные помещики, тиранствующие «над подобными себе человеками» дворяне-варвары, заражённые «мнением, что крестьяне не суть человеки» («Трутень», 1769, л. XXIV).

Борьба с варварством непросвещённых дворян началась ещё в петровскую эпоху. Популярное в первую половину XVIII в. «показание к житейскому обхождению» - «Юности честное зерцало» (1-е издание – 1717 г.) требовало от «младых отроков» «бодрости», «трудолюбия», «прилежности», «дел благочестных», но прежде всего человеческого поведения: «Младые отроки не должны носом храпеть и глазами моргать… И сия есть немалая гнусность, когда кто часто сморкает, яко бы в трубу трубит, или громко чхает, будто кричит, и тем в прибытии других людей или в церкви детей малых пужает и устрашает». Объект наставлений «Юности честного зерцала» - «младой отрок», каким он представлялся поборникам просвещения в начале XVIII в., или Митрофанушка из комедии Фонвизина «Недоросль», несмотря на то, что их разделяют десятилетия, это общий для русских просветителей XVIII в. тип варвара, нуждающегося в нравственном исправлении, тип «молодого российского поросёнка», становящегося без должного воспитания «совершенно свиньёю» («Трутень», 1769, л. VI). И сатирически «оскотинивая» дворян-варваров, Новиков продолжал традиции русской литературы, которая, отстаивая идеи просвещения, решительно противопоставляла разумного человека животным. «От тварей мы других Творцом отменены тем, что «лучше, как они друг друга разумеем».

От зверя на земли различествуем чем,

Сиянию наук обязаны мы тем.

Но «не видим ли таких, которыя разума в себе не чувствуют», «своими делами весьма мало от скотов различествующих»?

Требовалось «очеловечение» варваров – в журналах Новикова не раз говорилось об этом. Но уже в конце 1760-х – начале 1770-х гг. Новиков не полагался на одно «сияние наук». Кроме разума необходимо было воспитывать «человечество»: совесть, доброту нрава, милосердие. Впрочем, «опасно наставленье строго, где зверства и безумства много», и потому наряду с резкой сатирой в журналах Новикова появлялись и размышления об «опасности сатирических сочинений», к которым жизнь неизменно приводила сатириков разных времён. Недаром автор одного из писем к издателю «Трутня» Чистосердов предупреждал: «Были на Руси сатирики и не в его пору, но и тем рога посломали» («Трутень», 1769, л. VIII). И врагов у Новикова было предостаточно. Потому в его листках всё время шёл разговор о судьбе самих журналов, о целях их издания, о судьбе автора-сатирика в обществе, о разнообразной реакции читателей на сатирические материалы, о нескрываемой неприязни, которой встречали листки «надменные дворянством люди», думающие, «что дворяне ничего не делают неблагородного» («Живописец», ч. 1, л. 13), о препонах, чинимых издателю.

Но, кроме опасности, порождаемой прямой правдой, была и другая причина для огорчений. Новиков не раз пояснял цели сатиры против порочных: «Чтобы они все, устыдившись своего невежества, старались быть таковыми, какими им быть повелевают честь, совесть и государские законы» («Трутнь», 1769, л. XIV). Однако ждать немедленного успеха от воспитания нравов, ежели непосредственным делом воспитания заняты лишь редкие отдельные люди, не приходилось. Нападая на злонравных, Новиков не тешился иллюзиями, сознавая, что «любовь к порокам имеющий никогда не исправится» («Трутень», 1769, л. V). В этих словах видно не разочарование, а трезвое понимание соотношения сил «воспитателя» и «воспитуемых». И, вероятно, не только «опасностью сатирических сочинений» был подготовлен отход Новикова от сатирической публицистики. Его влекла деятельность практическая, ведущая к ощутимым результатам, каковых не могла дать сатира. Природное трудолюбие и стремление осмысленно употребить его порождало новые замыслы.

В 1772 г. Новиков издал труд совершенно несатирический, составленный им «Опыт исторического словаря о российских писателях», - первый в России биобиблиографический справочник, где были собраны сведения о русских писателях, начиная с Нестора и кончая современниками Новикова. В 1773 г. он начал издавать «Древнюю российскую вивлиофику» - многотомную публикацию литературных памятников допетровской Руси.

Издание журналов в 1769-1774 гг., «Исторического словаря», «Древней российской вивлиофики» - занятия, не похожие друг на друга, свидетельствующие о разноплановости интересов Новикова. Однако так или иначе все эти издания порождены идеей практической «услуги отечеству». Характерно, что вместо эпиграфа к своему новому журналу «Кошелёк», выходившему в 1774 г., он предпослал слова: «Отечеству моему сие сочинение усердно посвящается».

Общественное кредо Новикова в эти годы достаточно своеобразно. Для современников он не являлся писателем в том же смысле слова, что Сумароков, Херасков, Фонвизин, ибо сатирическая публицистика не понималась в XVIII в. как «художественная литература». Язык подлинной литературы – с точки зрения образованного человека этого времени – это язык поэзии и язык театральных пьес. Романы считались пустыми сказками, не несущими никакой пользы. Публицистика, философские, теоретико-литературные, исторические труды тем более воспринимались как занятия «окололитературные». Авто-издатель «Трутня», «Живописца», «Кошелька» и не стремился к парнасским высотам. Характерно, что в его журналах обильно использованы формы именно не литературных, а обиходных жанров – писем, ведомостей, объявлений, рецептов, отписок крестьян помещику.

Новиков печатал в своих листках сатирические фрагменты «на злобу дня». Их собственно литературная ценность была определена позднее, лишь во второй половине XIX в., когда проза стала полноправной частью художественной литературы, потеснив поэзию, и когда сатирическая публицистика заняла значительное место в литературном процессе. Именно с позиций нового времени были осознанны новаторство и художественная ценность сатиры новиковских журналов. Позднейшие поколения читателей отметили демократизм сочинений Новикова: в «Копиях с отписок», «Письмах к Фалалею», «Отрывке путешествия в *** И*** Т***» увидели реалистические тенденции; заговорили о них, как о произведениях, где впервые в русской литературе был изображён быт крепостного крестьянина. Именно с позиций нового времени, когда ролью писателя в обществе стала роль выразителя национальной совести, Новиков был увиден как талантливый писатель-сатирик. Но как бы ни было значительно объективное место Новикова в литературном процессе его эпохи, сам он заботился не столько о том, чтобы написать «художественное произведение», создать «эстетически прекрасный текст», сколько о социально-этической пользе, о морально-общественной «услуге», какую могли бы принести отечеству его еженедельные листки. Потому профессиональное самоутверждение Новикова шло на поприще не писателя, а книгоиздателя. Именно деятельность книгоиздателя, заботящегося не только о собственных доходах, но прежде всего об общей пользе, давала возможность сочетать личные практические заслуги с «услугой отечеству», заботы дня – с высокими нравственными идеалами.

А.М. Песков

Фото - Галины Бусаровой