Аргентинский писатель Хулио Кортасар


Аргентинский писатель Хулио Кортасар (1914-1984) – один из наиболее известных испаноязычных современных писателей. Его творчество хорошо представлено в многочисленных изданиях романов и рассказов разных лет в русском переводе: «Игра в классики», 1963, «62. Модель для сборки», 1968, сборники «Восьмигранник», 1974, «Некто Лукас», 1979, «Вне времени», 1982 и другие, опубликованные многотысячными тиражами.

Биография Кортасара помогает понять некоторые особенности сюжетов его книг. В середине прошлого столетия молодой писатель был активным участником антидиктаторских выступлений аргентинской интеллигенции. За свою общественную деятельность он подвергся преследованиям, попал в «чёрный список» и поэтому долгое время не мог найти работу. В 1951 году Кортасар был вынужден покинуть Аргентину и уехать в Европу. С тех пор и до конца своих дней он жил в Париже. Много лет он проработал переводчиком в ЮНЕСКО, совмещая службу и свою писательскую деятельность. Живя в Париже, Кортасар никогда не порывал связи с родиной, регулярно приезжал в страны Латинской Америки и поддерживал постоянные контакты с литературной общественностью южноамериканского континента.

Не случайно в основе его книг, как правило, используется аргентинский материал. Личные воспоминания помогли автору создать достоверную среду, в которой живут его персонажи – современные аргентинцы.

Литературный критик И.Тертерян писал о творчестве Хулио Кортасара: «У Кортасара была теория двух типов читателя. Он изложил её в романе «Игра в классики», а потом не раз повторял. Один тип – читателя-потребителя, желающего получить от чтения лёгкое и гарантированное удовольствие, - он не любил, другой – он называл читателем-соучастником – уважал, для него работал, на него рассчитывал. С этим связан и подзаголовок нашумевшего романа «62. Модель для сборки». Но не только романы, а и все рассказы Кортасара рассчитаны на соучастие, сотворчество читателя, на его готовность вчитываться, воображать, расшифровывать многослойную символику, отделять грёзы от яви, восстанавливать связную последовательность причин и следствий».


Лукас – его патриотизм

В моём паспорте мне нравятся страницы для новых пометок и печати виз, круглые/квадратные/чёрные/овальные/красные; из моего представления о Буэнос-Айресе – паром через Риачуэло, площадь Ирландии, бульвары Агрономии, кое-какие кафе, которых, должно быть, больше нет, кровать в одном из апартаментов на Майпу, почти на стыке с Кордовой, запах и тишина порта в летнюю полночь, деревья площади Лавалье.

От страны у меня остался запах каналов в Мендосе, тополя Успальяты, густо-фиолетовый цвет горы Веласко в Ла-Риохе, звёзды Чако в пампе близ Гуанакос, когда едешь из Сальты в Мисьонес в поезде сорок второго года, лошадь, на которой я скакал в Саладильо, запах чинзано с джином «Гордон» в «Бостоне», на улице Флорида, чуть аллергический запах партера в театре «Колумба», суперпоезд в Луна-парке с Карлосом Беульчи и Марио Диасом, некоторые молочные на рассвете, уродливость площади Онсе, чтение журнала «Сур» в нежно-наивные годы, грошовые выпуски «Кларидад» с Роберто Арльтом и Кастельнуово, ну и, разумеется, некоторые дворы, тени, о которых я умалчиваю…


Семейные узы

Тётушку Ангустьяс настолько ненавидят, что используют даже отпуска, чтобы напомнить ей об этом. Едва семейство отправится по различным туристским маршрутам – тут же поток почтовых открыток: «Агфа-колор», «Кодак-хром», даже чёрно-белых, если под рукой не было других, и все как одна полны оскорблений. Из Росарио, из Сан-Андреса-де-Гилес, из Чивилкойя, сугла Чакабуко и Морено – пять-шесть раз на день почтальоны матерятся, а тётушка Ангустьяс – на верху блаженства. Она никогда не выходит на улицу – топчется во дворе, проводит целые дни за получением почтовых открыток и донельзя рада.

Образцы открыток: «Привет, страшилище, разрази тебя гром. Густаво». «Плюю на твою крышу, Хосефина»… И так далее.

Тётушка Ангустьяс встаёт чуть свет, чтобы встретить почтальонов у калитки и отблагодарить их. Она читает открытки, любуется фотографиями и перечитывает послания. К ночи она достаёт свой альбом-дневник и со всеми предосторожностями помещает в него дневной улов таким образом, что можно не только рассмотреть виды, но прочитать приветы. «Бедные мои ангелочки, сколько же им открыток приходится мне посылать, - думает тётушка  Ангустьяс. – Это вот с коровкой, эта с церковью, тут озеро Трафуль, а здесь букет цветов». Она растроганно разглядывает их одну за одной и втыкает в каждую по булавке, чтоб не выпали из альбома, только вот обязательно протыкает подпись – знать бы, почему?


Лукас – его долгие путешествия

Всему миру известно, что Земля отдалена от других систем тем или иным количеством световых лет. Но лишь немногие знают (в сущности, только я), что Маргариту отделяет от меня внушительное количество лет улитковых.

         Сперва я думал, что имею дело с черепаховыми годами, но должен был отказаться от этой единицы измерения как от слишком оптимистической. При всей черепашьей медлительности я бы так или иначе добрался до Маргариты – совсем иное дело Ева, моя особо любимая улитка, не оставляющая мне в этом смысле ни малейшей надежды. Не помню уже, когда она начала свой путь, так незначительно отдаливший её от моего левого башмака, после того как я с исключительным тщанием сориентировал её по курсу, который мог привести её к моей Маргарите. Окружённая свежим салатом-латуком, заботой и вниманием, она довольно обнадёживающе двинулась в дорогу, внушив мне надежду, что прежде, чем сосна вырастет выше крыши, серебоистые рожки Евы попадут в поле Маргаритиного зрения, растрогав её этим милым знаком моего внимания, а я бы в это время радовался, представляя её радость, волнение её кос и рук при виде приближающейся улитки.

Возможно, все световые годы одной длины, с улитковыми не так, и Ева рискует совсем выйти из моего доверия. Не то чтобы она останавливалась – я имел возможность удостовериться по её серебристому следу, что она движется, к тому же в правильном направлении, хотя ей приходится карабкаться и спускаться по бесчисленным стенам, а порой преодолевать целиком какую-нибудь фабрику по производству лапши. Но очень уж затруднительно для меня проверять её похвальную точность: дважды я был задержан разъярёнными сторожами, должен был несусветно лгать, поскольку правда стоила бы мне множества тумаков. Печальнее всего, что Маргарита в своём кресле, обитом розовым бархатом, ждёт меня совсем с другой стороны города. Если бы, отвергнув услуги Евы, я вёл счёт на световые годы, у нас были бы уже внуки, но, когда любишь долго и нежно, когда растягиваешь удовольствие от ожидания, естественней всего выбрать годы улитковые. В конечном счёте не просто решить, в чём преимущество, а в чём неудобство избранных нами решений.

 

Лукас – его подарки ко дню рождения

Купить торт в кондитерской «Два китайца» было бы слишком просто, Глэдис догадалась бы, хотя она и чуть близорука, и Лукас считает вполне оправданным потратить полдня, чтобы самому изготовить подарок для той, которая заслуживает не только этого, но и гораздо большего, а уж это-то во всяком случае. С самого утра он носится по кварталу, покупая наилучшую муку и тростниковый сахар, после чего внимательнейшим образом перечитывает рецепт торта «Пять звёзд», шедевр доньи Гертруды, матери всех добрых застолий, и вскоре кухня его квартиры превращается в подобие лаборатории доктора Мабузе. Друзья, забегающие к нему, чтобы переброситься скачечными прогнозами, незамедлительно уходят, почувствовав первые признаки удушья: Лукас просеивает, процеживает, взбалтывает и распудривает различные тонкие ингредиенты с таким усердием, что воздуху уже трудно справиться со своими прямыми обязанностями.

Лукас – мастер своего дела, к тому же торт не для кого-нибудь, а для Глэдис, значит, он будет слоёный (не легко сделать хорошее слоёное тесто), между слоями – изысканные конфитюры, чешуйки венесуэльского миндаля, тёртый кокосовый орех, даже и не тёртый, а размолотый в обсидиановой ступке на атомы, снаружи украшен наподобие картин Рауля Сольди, но с выкрутасами, в значительной степени вдохновлёнными Джэксоном Поллоком; нетронутым останется только место, отведённое под надпись «Лишь для тебя», чей ошеломляющий рельеф лучше инкрустировать вишенками и мандариновыми корочками в сиропе, - и всё это Лукас выписывает шрифтом «баскервиль», четырнадцатого кегля, что придаёт надписи почти возвышенный характер.

Нести торт «Пять звёзд» на подносе или блюде Лукас считает пошлостью, достойной банкета в «Жокей-клубе», и он осторожно помещает его на белый картонный круг чуть больше торта. Незадолго до торжества он надевает костюм в полоску и появляется в переполненной гостями прихожей, неся круг с тортом в правой руке – что уже само по себе подвиг, – а левой дружески отстраняет зачарованных родственников и более чем четверых просочившихся чужаков – все они клянутся, что скорее тут же и умрут геройской смертью, нежели откажутся от дегустации блистательного дара. Вот почему за спиной Лукаса образуется что-то вроде кортежа, в котором то и дело раздаются крики, аплодисменты и звуки сглатываемой слюны, а появление всех в гостиной очень напоминает провинциальную постановку «Аиды». Понимая всю торжественность момента, родители Глэдис складывают руки в довольно банальном, но вполне уместном жесте, и гости прерывают беседу, сразу утратившую всякий интерес, дабы пробиться поближе к торту со всеми зубами наружу и глазами, обращёнными к небесам. Счастливый, удовлетворённый, чувствуя, что долгие часы труда завершаются почти апофеозом, Лукас решается на финальное действие в этом Великом Предприятии: его рука, взмывавшая в жесте дароносца, довольно рискованно описывает кривую перед страждущими взорами публики и швыряет торт прямо в лицо Глэдис. Всё это занимает приблизительно столько же времени, сколько необходимо Лукасу для ознакомления с текстурой брусчатки, что сопровождается ливнем пинков, весьма напоминающим потоп.

Материал подготовлен в рамках празднования

Года Аргентины в России