Высоким слогом


Игорь Северянин (1887-1941)

***

Он тем хорош, что он совсем не то,

Что думает о нем толпа пустая,

Стихов принципиально не читая,

Раз нет в них ананасов и авто,

 

Фокстрот, кинематограф и лото —

Вот, вот куда людская мчится стая!

А между тем душа его простая,

Как день весны. Но это знает кто?

 

Благословляя мир, проклятье войнам

Он шлет в стихе, признания достойном,

Слегка скорбя, подчас слегка шутя

 

Над вечно первенствующей планетой...

Он — в каждой песне, им от сердца спетой,-

Иронизирующее дитя.

 

В пути

Иду, и с каждым шагом рьяней

Верста к версте - к звену звено.

Кто я? Я - Игорь Северянин,

Чьё имя смело, как вино!

И в горле спазмы упоенья,

И волоса на голове

Приходят в дивное движенье,

Как было некогда в Москве...

Там были церкви златоглавы

И души хрупотней стекла.

Там жизнь моя в расцвете славы,

В расцвете славы жизнь текла.

Вспенённая и золотая!

Он горек, мутный твой отстой.

И сам себе себя читая,

Версту глотаю за верстой!

 

Не более, чем сон

Мне удивительный вчера приснился сон:

Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.

Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.

И слезы капали. И вился русый локон…

 

И больше ничего мой сон не содержал…

Но потрясенный им, взволнованный глубоко,

Весь день я думаю, встревожено дрожа,

О странной девушке, не позабывшей Блока…

 

Отличной от других

Ты совсем не похожа на женщин других:

У тебя в меру длинные платья,

У тебя выразительный, сдержанный стих

И выскальзывание из объятья.

Ты не красишь лица, не сгущаешь бровей

И волос не стрижёшь в жертву моде.

Для тебя есть Смирнов, но и есть соловей,

Кто его заменяет в природе.

Ты способна и в сахаре выискать "соль",

Фразу - в только намёкнутом слове...

Ты в Ахматовой ценишь бессменную боль,

Стилистический шарм в Гумилёве.

Для тебя, для гурманки стиха, острота

Сологубовского триолета,

И, что Блока не поцеловала в уста,

Ты шестое печалишься лето.

И в глазах оздоравливающих твоих -

Ветер с моря и поле ржаное.

Ты совсем не похожа на женщин других,

Потому мне и стала женою.

 

Алая монахиня

Алая монахиня.

Очи — изумруд.

Дерзость в них и ласковость.

Нрав капризен. Крут.

Льдяная. Надменная.

Едкая. Кому,

Богу или Дьяволу, —

Служит — не пойму.

Нежно-милосердная.

Жестока и зла.

Сколько душ погублено!

Сколько душ спасла!

Помолись за грешника,

С чистым согреши…

О, душа безгранная,

Дева без души!

 

Поэза правительству

Правительство, когда не чтит поэта

Великого, не чтит себя само

И на себя накладывает вето

К признанию и срамное клеймо.

Правительство, зовущее в строй армий

Художника, под пушку и ружье,

Напоминает повесть о жандарме,

Предавшем палачу дитя свое.

Правительство, лишившее субсидий

Писателя, вошедшего в нужду,

Себя являет в непристойном виде

И вызывает в нем к себе вражду.

Правительство, грозящее цензурой

Мыслителю, должно позорно пасть.

Так, отчеканив яркий ямб цезурой,

Я хлестко отчеканиваю власть.

А общество, смотрящее спокойно

На притесненье гениев своих,

Вандального правительства достойно,

И не мечтать ему о днях иных...

 

Николай Оцуп

***

У газетчиц в каждом ворохе

О безумии, о порохе,

О — которой все живем —

Муке с будничным лицом.

И стилистика заправская

Не поможет ничему:

Пахнет краска типографская

Про больницу и тюрьму,

И уродскую чувствительность,

И тщеславие, и мстительность.

У газетного листа

Сходство с тесными кварталами:

Где пивные, теснота,

Циферблаты над вокзалами

С пассажирами усталыми

И особенная, та —

Где уж никакими силами

Не поможешь — пустота,

Дно которой за перилами

Арки, лестницы, моста.

 

***

Допили золотой крюшон,

Не тронут бутерброд.

Дурак уверовал, что он

В потомстве не умрет.

 

А на ладони виртуоз

Проносит в вышине

Никелированный поднос,

Слетающий ко мне.

 

Я молча пью. Ты не со мной,

Но ты всегда моя.

Я всюду слышу голос твой,

Далекий звон ручья.

 

Пускай старается румын,

Пускай вопят смычки,

И некрасивый господин

Мигает сквозь очки.

 

Мне все равно легко дышать

И слушать скрипачей.

Сумел я в сердце удержать

Слова любви твоей.

 

***

Чтоб сильную и гордую сберечь,

Терпи ее заносчивую речь,

Где всё – от чистоты и умной воли,

Где жалоб нет на муки женской доли,

Где требовательность всегда резка,

Но где живет высокая тоска

О нежности, о друге совершенном.

 

Она зовет несчастием и пленом

Мир, где бороться научился ты,

Где нет спасения от суеты

И где она гостит, как птица рая,

Сияние вокруг распространяя.

 

***

Возвращается ветер на круги своя...

Вот такими давно ли мы были и сами?

Возвращается молодость, пусть не твоя,

С тем же счастием, с теми же, вспомни, слезами.

 

И что было у многих годам к сорока –

И для нас понемногу, ты видишь, настало:

Сил, еще не последних, довольно пока,

Но бывает, что их и сейчас уже мало.

 

И не то чтобы жизнь обманула совсем,

Даже грубость ее беспредельно правдива.

Но приходят сюда и блуждают – зачем? –

И уходят, и всё это без перерыва.

 

Дон Аминадо (1888-1957)

Без заглавия (отрывок)

Я люблю осенний дождь,

Когда он стучит по крыше,

Барабанит мне в окно

 И звенит в оконной нише.

И стекает на асфальт,

А оттуда прямо в Сену,

Словом, я люблю когда...

Это дождь по Андерсену!

 

Если вспомнить хорошо

 Сказку юности туманной,

То у каждого ведь был

 Свой солдатик оловянный.

Тот, который на заказ

 Был раскрашенным на славу,

Тот, который как-то раз

 Из окна упал в канаву.

 

Я не знаю, может быть,

Это всё такая малость -

Старый, добрый Андерсен,

Наше детство, наша жалость,

 

Этот милый переплёт

С пожелтевшими краями,

Из которого весь мир

 Открывался перед нами,

Этот дивный сладкий бред

 И порыв, ещё неясный,

И солдатик без ноги,

Оловянный, но прекрасный!

Пусть... Поделим этот мир,

Нашим чувствам сообразно.

Слава Богу, что любить

Так умеют люди разно.

Я люблю, когда земля

Пахнет влагой дождевою.

Дождь стучит в моё окно,

Круг от лампы надо мною.

Сядешь. Вспомнишь обо всём.

Дни побед. И дни падений.

Нет! Люблю осенний дождь,

Уж за то, что он осенний.

 

Подражание Беранже

Не знаю как, но, вероятно, чудом

И ты, мой фрак, в изгнание попал.

Я помню день, мы вырвались Оттуда.

Нас ветр морской неистово трепал.

Но в добрый час на берега Босфора

Выходим мы, молчание храня.

Как дни летят... Как всё минует скоро...

- Мой старый фрак, не покидай меня.

 

Шумел Стамбул. Куреньями насыщен,

Здесь был иной, какой-то чуждый мир.

Я обменять хотел тебя, дружище,

На белый хлеб и на прозрачный сыр.

Но турки только фесками качнули,

Покроя твоего не оценя.

В закатном солнце тополи тонули...

- Мой старый фрак, не покидай меня.

 

Я помню, как настойчивей и ближе

Отчаянье подкрадывалось вдруг.

И мы одни, одни во всём Париже,

Ещё быстрее суживался круг.

Вот-вот судьба своей придавит крышкой.

А тут весна... фиалки... блеск огня.

И я шептал, неся тебя под мышкой:

- Мой старый фрак, не покидай меня.

 

Но счастье... ты - нечаянность созвучий

В упорной, непослушливой строфе!

Не знаю, счастье, чудо или случай,

Но вот, гарсон в изысканном кафе,

Во фраке, между тесными столами,

Скольжу, хрустальными бокалами звеня.

Гарсон, сюда! Гарсон, шартрезу даме!

- Мой верный фрак, не покидай меня.

 

А ночью, вынув номер из петлицы

И возвратясь, измученный, домой,

Я вспоминаю тёмные ресницы,

И старый вальс... И призрак над Невой.

Ты помнишь, как на отворот атласный

Волну кудрей тяжёлых уроня,

Она, бледнея, повторяла страстно:

- Мой милый друг, не покидай меня!

 

Бегут, бегут стремительные годы.

Сплетаются с действительностью сны.

И скоро оба выйдем мы из моды,

И скоро оба станем не нужны.

Уже иные шествия я внемлю.

Но в час, когда лопатами звеня,

В чужой стране меня опустят в землю...

- Мой старый фрак, не покидай меня.

 

Пролегомены

- Долой Пушкина и Белинского,

Читайте Степняка-Кравчинского!

 

Прочитали, марш вперёд.

Девятьсот пятый год.

 

От нигилизма - ножки да рожки.

Альманахи в зелёной обложке.

Андреев басит в Куоккале,

Горький поет о соколе.

Буревестник взмывает вдаль.

Читает актёр под рояль.

- Эх, грусть-тоска...

Дайте нам босяка!

 

Идёт тип в фуражке.

Грудь. На груди подтяжки.

Расчищает путь боксом,

Говорит парадоксом.

Я это "Я", не трожь!

Молодёжь в дрожь...

Дрожит, но ходит попарно.

Читает стихи Верхарна.

Плюёт плевком в пространство,

Говорит, что всё мещанство...

 

А ей навстречу Санин,

Мне, говорит, странен

Такой взгляд на вещи!

А сам глядит зловеще.

И сразу - на жён на дев,

От Ницше осатанев.

 

А рояль уже сам играет.

А актёр на измор читает.

Начинается ловля моментов.

Приезд,  гастроль декадентов.

Стенька Разин в опале.

Босяки совсем пропали.

Полная перемена вкусов.

На эстраде Валерий Брюсов.

 

-  Цевницы. Блудницы. Царицы.

Альбатросы из-за границы.

Любовь должна быть жестокой.

У девушек глаза с поволокой.

Машу зовут Марго,

А в оркестре уже - танго...

 

Бьют отбой символисты.

Идут толпой футуристы.

Паника. Давка. Страх.

Облако, всё штанах!

 

Война. Гимны. Пушки.

Полный апофеоз теплушки.

Глыба ползёт, сползает.

А Ходотов всё читает.

 

На балкон выходит Ленин,

Под балконом стоит Есенин,

Плачет слезою жалкой,

Бьёт Айседору палкой.

 

А актёр, на контракт без срока,

Читает "Двенадцать" Блока.

 

Города и годы

Старый Лондон пахнет ромом,

Жестью, дымом и туманом,

Но и этот запах может

Стать единственно желанным.

 

В страшном каменном Нью-Йорке

Пахнет жёванной резиной,

Испарением асфальта

И дыханием бензина.

 

Ослепительный Неаполь,

Весь пронизанный закатом,

Пахнет мулями и слизью,

Тухлой рыбой и канатом.

 

Город Гамбург  пахнет снедью,

Лесом, бочками и жиром,

И гнетущим, вездесущим,

Знаменитым, добрым сыром.

 

У Варшавы запах сладкий,

И дразнящий, и несложный,

Запах сахарно-мучнистый,

Марципаново-пирожный.

 

А Севилья пахнет кожей,

Кипарисом и вербеной,

И прекрасной чайной розой,

Несравнимой, несравненной.

 

Вечных запахов Парижа

Только два. Они всё те же:

Запах жареных каштанов

И фиалок запах свежий.

 

Есть, чем вспомнить в поздний вечер,

Когда мало жить осталось,

То, чем в жизни этой бренной

Сердце жадно надышалось!..

 

Но один есть в мире запах

И одна есть в мире нега:

Это русский зимний полдень,

Это русский запах снега.

 

Лишь его не может вспомнить

Сердце, помнящее много.

И уже толпятся тени

У последнего порога.

 

Голубые поезда

Каждый день уходит к морю

Голубой курьерский поезд.

Зябко кутаются в соболь

Благороднейшие леди.

 

Пахнет кожей несессеров,

И сигарой, и духами,

И ещё щемящим чем-то,

Что не выразить стихами...

 

Если вы не лорд английский,

Не посол Венесуэлы,

Не владелец медных копей

В юго-западном Техасе,

 

Если герцогов Бульонских

Вы не косвенный потомок,

Не глава свиного треста,

Не плантатор из Таити,

 

Если вы не задушили

Тётку, Пиковую даму,

То чего же вы стоите,

И куда же вы суётесь?!

 

Ах, шестое это чувство,

Чувство рельс, колёс, пространства,

То, что принято у русских

Называть манящей далью...

 

Замирающее чувство,

Словно вы на полустанке.

Вот придёт швейцар огромный.

Страшный бас и густ, и внятен:

- Пер-рвый... Поезд... на четвёртом...

Фастов... Знаменка... Казатин...


Фото - Галины Бусаровой