М. С. Ольминский. "Ф. Сологуб и мировая война"


К вопросу о германской культуре Фёдор Сологуб вплотную подошёл в статье «Мира не будет». Автор статьи, не всегда одобряемый в либеральной печати, пользуется большой популярностью среди буржуазной интеллигенции новейшей формации; вместе с тем он отличается способностью угадывать настроения этой интеллигенции. Поэтому настроение Сологуба, очевидно, является показателем и настроения широких слоёв русской интеллигенции.

Ф.Сологуб издевается над мыслью, будто война до конца необходима только для сокрушения германского милитаризма; причина борьбы лежит глубже: «Германец и русский так отличны один от другого, словно живущие на разных планетах». Теперь они вступили в борьбу, которая будет измеряться столетиями. Для русских это – борьба за национальное самоутверждение, за самое право на жизнь; поэтому они поставлены в необходимость не только победить, но и раздавить Германию. Германия – совершенно другой, сравнительно с нами, мир. «Против нашей восточной, мистической, религиозной души встала воплощённая в Германии механизованная душа антихристианская, рационализованная по-машинному, душа без вещих видений и прозрений, но с необычайною силою материализма, душа язычников Гёте, Канта, Ницше и всех этих бесчисленных блестящих, но холодных умов». Понятно, что пруссаки разрушают католические соборы: ведь они ничего не говорят их «лютеранскому рассудительному сердцу».

Забыв, что в Германии имеются и католики, записав этих католиков в нехристей заодно с лютеранами, Ф.Сологуб призывает Россию сказать миру своё новое слово. «Материя и сила – вот что видит в мире германец, и совсем иное видит в мире наш мистический Восток, от которого должен сиять миру свет спасения». Должны выработаться новые русские поколения, свободные от европеизма, «не заражённые холопским преклонением перед тевтонскою материальною культурою». И для этих поколений мы должны работать над «возвеличиванием и воскрешением русской и иных славянских и восточных культур».

Что Ф.Сологуб не остался одиноким, что голос его не прозвучал в пустыне, это доказывается уже одним тем, что звезда этого писателя нисколько не померкла в глазах русской интеллигенции после напечатания статьи «Мира не будет». Но только через год, на съезде правых организаций, состоявшемся под руководством Маркова 2-го, Дубровина, Маклакова и Щегловитова, правые выставили, в соответствии с желанием Ф.Срлогуба, требование признать протестантизм состоянием языческим, что доказывают немцы служением золотому тельцу, милитаризму… На этом основании правые потребовали изгнания протестантов со всех государственных должностей и запрещения протестантам держать православную прислугу. Таким образом, столетняя война, которую проповедует Ф.Сологуб, может считаться окончательно объявленной только с ноября 1915 года, со времени съезда правых организаций при министерстве внутренних дел А.Н.Хвостове.

осень 1914 г.

газета «Биржевые ведомости».  

Искусство и Ф.Сологуб (отрывок)

… вновь ставит вопрос об искусстве, о ценности произведений искусства самих по себе, независимо от их содержания, то есть вопрос о чистом искусстве. Это – большой вопрос. Всего не скажешь в одной газетной статье. И я хочу лишь на одном-двух примерах покзать разницу между чистым и, если хотите, нечистым искусством.

Некрасова ещё никто никогда не оскорблял обвинением в служении чистому искусству. Посмотрим же, как относился Некрасов, например, к женщине, выброшенной на улицу. Нет! тебе страданья не встретить, // Нищеты и несчастия дочь! И вы знаете, что поэт от всей души называет эту женщину: «Друг беззащитный, больной и бездомный». Некрасов – не поэт чистого искусства, а поэт мести и печали, живой крови и той любви, что клеймит злодея и глупца.

Теперь возьмём для сравнения поэта чистого искусства, например, Фёдора Сологуба. Его уже увенчали лавровым венком; ему современники «при жизни памятник готовят». Как же относится Сологуб к «другу беззащитному»? Вот целиком его стихотворение «Три девы»:

На улице столичной

Стоял кирпичный дом,

И жил весьма приличный

Народ, конечно, в нём.

В мансардочке унылой

Три девы жили там.

Им очень близко было

К весёлым небесам, —

Блондиночка-курсистка,

Шатеночка модистка,

Брюнеточка садистка, —

Три девы жили там,

Не злились, не бранились,

Любили свой чердак,

Немножко веселились,

Трудились кое-как.

Курсистка не спешила

На лекции ходить,

Модистка не любила

Под праздник долго шить,

Садистка же садила

Прекрасные цветы

И юноше внушила

Любовные мечты.

Курсистка, что ни праздник,

Ходила в Эрмитаж.

Сосед её, лабазник,

За нею шёл туда ж.

На нём пиджак лиловый,

На ней пунцовый бант,

И прочие обновы

Там видывал Рембрандт.

Модистка завивалась

И, в зеркало взглянув,

Под праздник отправлялась

В театр весёлый, «Буфф».

Встречал там эту дуру

Любитель-фотограф,

Для снимочков натуру

В модистке отыскав.

Садистка с инженером

В семейный мчалась сад,

Училась там манерам

И ела виноград.

Она была бы рада

В саду и спать меж роз,

Но инженер из сада

Её на дрожках вёз.

Вот в том и вся отрада

Тем девушкам дана!

Чего ж ещё им надо,

Какого же рожна?

В этом стихотворении перед вами во всей красе поэт «чистого искусства» Сологуб – не то по подвыпивший буржуазный саврас, не то плюгавый и похотливый «культурный» старикашка, - во всяком случае, представитель того «света», который «предаёт поруганью «беззащитного друга».

Стихотворение «Три девы» - грязное в нравственном отношении произведение. Но не удивляйтесь, читатель, этому: всё-таки оно – произведение «чистого» искусства. С названием здесь произошло то же, что и с названием политических партий: грязь свойственна «чистому искусству» в не меньшей мере, чем коварство и корысть, неправда и неправота свойственны «правым» политическим партиям.

Но, конечно, не во всяком произведении чистого искусства непременно имеется грязь.

Люди, перебегающие из стана «погибающих за великое дело любви» в стан «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови», обыкновенно становятся ярыми поклонниками чистого искусства.

Благоговея богомольно // Перед святыней красоты.

Они успешнее гасят свою мысль, убивают в себе остатки честности и достигают забвения о тех, кто погибает.

Но, повторяю, вопрос о влиянии чистого искусства – вопрос очень сложный. Ведь, например, сознательный рабочий и без подсказки почувствует связь между «розами» на лицах детей эксплуататора и бескровностью лиц детей пролетария. Точно также рабочий, естественно, испытывает чувство гадливости по отношению к слюнявому Сологубу с его «шатеночкой модисткой» и легче поймёт тот мир, что венчает лаврами Сологуба.

Однако действительное удовлетворение пролетарий получит не от описания того, как помещичьи дочки «розами цветут», а, скорее, от «музы мести и печали», повествующей о том, как «девок розгами секут».

Поклонники чистого искусства считают, например, Некрасова стоящим вне пределов искусства, и тем самым уже они дают нам право делать между деятелями искусства выбор, производить чистку в ворохе произведений искусства и признавать ценными лишь те из них, которые мы сами, по размышлению и чувству, считаем для себя ценными.

Производя такую чистку, мы – даже уже не соглашаясь с Виктором Гюго, будто искусство даёт свободу, - всё же с неизменным волнением будем перечитывать его гимн искусству:

Искусство – молния средь бури;

Оно же – ясный блеск лазури,

Когда уж нет на небе туч!

И как звезда в нём золотая,

Чело народа украшая,

Искусство – славы яркий луч!

Искусство – гимн земли священной;

Звучит тот гимн по всей вселенной!

Пленяет город им леса,

Пленяет юноша им деву,

И вторят дивному напеву

Любви невинной голоса.

Искусство – мысль; и в край из края

Стремясь и цепи разбивая,

Повсюду свет её проник.

Порабощённому народу

Искусство вновь даёт свободу,

Народ свободный им велик!

1913 г. газета «За правду»