Марио Бенедетти. Ближний берег (отрывок)


Внезапно всплыло далёкое воспоминание… Итак, семья обедала, точнее, обедали взрослые: мой старикан и старушка (в ту пору они были не так уж стары), дед, дядя, а я, четырёх или пяти лет, гонял на новеньком трёхколёсном велосипеде, отчаянно «бибикая». Старикан делал мне знаки, чтобы я не устраивал тарарам, но внимания на него я не обращал. Вдруг он поднялся и, прервав лучшее из моих «биби», схватил меня за ухо, да так, что я аж созвездие Ориона узрел, хотя ещё не знал его названия… хладнокровно оставив велосипед в дверях, вскарабкался на стул поближе к дяде и выдал отцу неожиданное свидетельство очевидца: «А я подсмотрел, как ты и Кларита вчера вечером под столом ногами прижимались».

Мама широко-широко открыла глаза, никогда их не забуду; старикан сжал губы и посмотрел на меня с ужасающей покорностью… С этой минуты отец и мать месяца три не разговаривали. Ведь действительно нужно быть круглым дураком, чтобы испакостить жизнь бедному старикану какой-то дурацкой фразой.

(Самолёт летел в Буэнос-Айрес, герою было 17 лет).

Стюардесса подходит ко мне с традиционной кока-колой, а я весь – в угрызениях совести. Никто уж не спасёт меня от сознания, что той проклятой фразой я навсегда отравил жизнь отцу. Он и раньше не ладил с мамой. Вернее, никогда у них не ладилось. И никогда я не видывал таких разных и так разочарованных друг в друге людей. Старикан – неизменно впечатлительный, пылкий, правда, по-моему, чересчур робкий, к тому же интеллигент. Вечно он был завзятым читателем – книголюбом, любит живопись и музыку и, к счастью, не полагает, как некоторые его почти все коллеги, что жизнь – это логарифм. А вот мама, наоборот, человек довольно упрямый, чувства её засушены (её волнуют только собственные беды и никогда чужие), она гордится своим энциклопедическим невежеством, не переваривает ни книг, ни вообще искусства, зато знает домашнюю работу, в душе добрая (только без глубокого бурения до души не доберёшься), склонна чаще к упрёкам, чем к терпимости, - словом, не сахар.

Думаю, подлинному освобождению (как говорят ещё – второй независимости) старикана помешали две причины: а) мои изыскания в подстолье, погубившие в зародыше многообещающую связь, и б) неизлечимый католицизм моего родителя, исключавший возможность развода, а он стал бы для него спасением и освобождением.

Если откровенно, то Буэнос-Айрес мне нравится. Обхожу город. Все улицы новы для меня. Иногда сажусь в метро на первой попавшейся станции… перейдя. Канчальо на красный свет (у каждого свои принципы), слышу собственное имя. Сеньора де Акунья, экс – ближайшая подруга моей матери; она проездом в «этом дивном городе», куда прибыла за кое какими покупками, пользуясь выгодным обменным курсом валют, «пока грабители не разберутся и не изменят его опять». Она с супругом и дочерьми, одна из которых моего возраста, а другая – своего. У мужа, сеньора Акуньи, измученное лицо, и он изо всех сил старается почаще хныкать, чтобы законная супруга оценила его жертву. Я говорю «законная супруга», потому что знаю и его тайную любовницу, и он знает, что я знаю: однажды я видел, как они конспиративно – комически входили в скромную меблирашку на улице Ривера. И тайная была ничего – ветеран не дурак, - значит, дочка не в него.

Так вот, когда сеньора де Акунья сказала, что они меня не отпустят и я должен с ними поужинать… я согласился, потому что раз сеньор Акуньо знает, что я знаю, он не будет скупиться, глядя в меню. Сеньор Акуньо, раз он знает, что я знаю, радуется моей шутке, будто это шутка знаменитого клоуна, - он горит желанием подружиться со мной и обеспечить тылы, не понимая, что я могу быть шантажистом, но не демагогом.

Справляясь с волнением, я посвящаю своё внимание ветчине с дыней, бифштексу с жареным картофелем и сливочному мороженому (порция двойная), всё это – в сопровождении двух кружек пенящегося пива.

Короче: сеньор Акунья благоразумно заплатил, скрепив таким образом наш безмолвный договор.

Я должен найти работу – монеты кончаются, и нельзя зависеть от тех денег, что могут посылать мне предки, да и всё равно этого мало. Адрес, который дал мне Диего – издательство, само собой, левое. На этот раз мой официальный статус туриста, прибывшего в Аргентину, не помеха оформлению.

В издательстве теперь правлю корректуру. В Монте мне уже приходилось заменять корректора. Но меня выперли за то, что пропустил опечатку, которую автор счёл недопустимой, оскорбительной и непристойной: фекальный вместо факельный. И чего разволновался? Впрочем, интеллигенты вообще обидчивы. Надеюсь, здешние не будут такими щепетильными.

По крайней мере, в эту первую неделю работа у меня идёт. До сих пор на меня никто не жаловался. В конце дня, понятно, голова пухнет. Умственное переутомление. В издательстве я правлю корректуру, пока не обалдеваю. Вот уже неделю потею над экономическим журналом. Сегодня мне досталась статья об использовании экономических законов. Пока правлю корректуру, решил не вникать в тему – по двум причинам. Первая: даже вчитываясь, не понимаю, о чём речь. Вторая: если пытаюсь вникнуть в суть, пропускаю ошибки. Один раз возвратился назад, потому что отвлёкся, и хорошо сделал (что вернулся назад, а не отвлёкся), потому что у меня проскочило ни больше ни меньше как «съедение» вместо «соединение», «зачихать» вместо «зачитать».

Наверное, если бы я был знаменитым, и девушки останавливались бы на улице, глазели, раскрыв рот, у меня было бы больше увлечений… Должно быть, тщеславие пропорционально таланту, и у меня нет тщеславия, поскольку нет таланта. И не будет? По-видимому, сейчас мне наплевать на талант, а потом он понадобится. Сейчас мне достаточно быть молодым; потом когда-нибудь, когда стану дряхлым тридцатилетним стариканом, верно, захочется иметь талант. Проблема в том, можно ли приобрести талант чрезвычайным усилием воли? Это от многого зависит, конечно. Знаю я некоторых людей, которые не смогут быть талантливыми, даже если грыжу наживут. Вообще-то, зачем мне теперь талант? Жуткие неудобства. Жуткая ответственность. Жуткая работа. А я не хочу унывать. Мне кажется, что единственный способ сохранить себя молодым – не унывать. Смогу ли я?

«Тебя засекли», - сообщает мне Дионисио, и я ему верю. «…ты числишься в уругвайской секции на улице Морено». Иду в пансионат. За два квартала сталкиваюсь с мужем многозвучной дамы. Он хватает меня за локоть: «Донья Роса велит, чтобы тебя и близко не было. Сегодня утром за тобой приходили». Диего устроил мне ночлег на неделю.

- Почему я дожжен исчезнуть и здесь?

- Потому что тебя ищут, чудак. Послушай, тут долго не возятся. Прихлопнут, и точка.

- Ладно, но за что? Единственное политическое, что я сделал в своей жизни, - отнёс розу.

- И тебе кажется этого мало?         

Уругвай, 1977 г.

Перевод Ю. Грейдинга