Перечитаем вместе. Викентий Вересаев


Викентий Викентьевич Вересаев (Смидович) родился 16 января 1867 года в Туле, в семье врача. С раннего детства интересуется литературой, «читает и перечитывает» лучшие произведения русских и иностранных классиков, сам начинает писать стихи. В 1884 году Вересаев оканчивает гимназию и поступает на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1885 году впервые появляется в печати одно из его стихотворений. 

Окончив Петербургский университет со степенью кандидата исторических наук в 1888 году, Вересаев поступил на медицинский факультет Дерптского (Тартуского) университета. В эти годы Вересаев решает стать писателем. Он считал, что профессия врача поможет ему не только лучше разобраться в биологической сущности человека, но и будет способствовать его общению с представителями разных социальных слоёв общества.

В 1892 году, во время летних каникул, он выезжает к своему брату, служившему в Донбассе, в шахтёрский посёлок Юзовку, где в то время свирепствовала эпидемия холеры. В Юзовке Вересаев провёл всего два месяца, но именно здесь он смог почерпнуть материал для своего первого крупного произведения - повести «Без дороги» (1892 - 1894 гг.), в котором были показаны важные социальные явления того времени.

В 1901 году была опубликована книга «Записки врача», над которой писатель работал на протяжении восьми лет. Своеобразие жанра этого произведения заключается в переплетении художественных и научно-публицистических звеньев. Вересаев пишет, что в Западной Европе и России «...для громадных слоёв населения врачебная помощь представляет недоступную роскошь».

В 1902 году писатель побывал в Германии, Франции, Италии, а с 1903 года стал постоянно жить в Москве. В 1904 году Вересаев был призван в армию в качестве врача, и находился на фронте до окончания русско-японской войны. Вернувшись в Москву в 1906 году он опубликовывает свой сборник «Рассказы о японской войне».

В конце 1917 года Вересаев выехал из революционной Москвы в Крым, где прожил весь период гражданской войны. В Крыму он стал членом Феодосийской коллегии по народному образованию. В годы «великой культурной революции» Вересаев пишет книги и статьи о Пушкине, Толстом, Гоголе, переводит на русский язык Гёте и греческих поэтов, читает лекции.

Кроме того, Вересаев явился автором ряда очерков о своих встречах с Толстым, Чеховым, Короленко и другими писателями.

Л.Н.Толстой писал о творчестве Вересаева: «... в произведениях столько чувства меры и красоты природы и видна скромность и глубоко чувствующая душа».

Писатель на протяжении всей своей творческой деятельности изучал проблему сущности искусства и его роль в воспитательной деятельности личности. Этой теме посвящены его рассказы: «Загадка» (1887 г.), «Прекрасная Елена» (1896 г.) и другие. В 1919 году Вересаев создаёт одно из своих лучших произведений-«Состязание»,звучащее «как радостный гимн человеку и его искусству».

Неизлечимо больной Вересаев смог дождаться и встретить победу нашего народа в Великой Отечественной войне. Писатель скончался 5 июня 1945 года в возрасте 78 лет.

Литературная деятельность В.В.Вересаева продолжалась около шестидесяти лет. В 80-е годы XIX века писатель, выступавший сторонником народнического движения, в конце жизни стал известным советским писателем.

Художественные произведения Вересаева явились самобытным, поистине бесценным вкладом в отечественную литературу. 

Букеты

В учительской комнате женской гимназии сидело несколько учителей. Старый учитель математики сказал:

— Андрей Владиславович меня зовут. Никогда не встречал другого человека с таким именем-отчеством.

Недавно переведшаяся в школу учительница истории, тоже сильно пожилая, возразила:

— Ну, это не удивительно. Отчество ваше — у нас, русских, довольно редкое. Но вот странность: и имя, и отчество у меня самые обыкновенные, — Наталья Александровна, — а я тоже до сих пор никого не знала с таким именем-отчеством.

Старый математик мечтательно сказал:

— Нет, я знал одну Наталью Александровну. Это была моя первая любовь. Наташа Козаченко.

Учительница с удивлением сказала:

— Простите, я вас никогда не встречала, а моя девическая фамилия — Козаченко.

Математик пренебрежительно оглядел ее.

— Нет, это были не вы. Может быть, родственница ваша. Гимназистка, чудесная девушка с русой косой и синими глазами.

— Это в Киеве было?

— Да.

— Она жила на Трехсвятительской улице?

— Да, да!

— Так это была я.

Он пристально смотрел на нее, и, как сквозь сильно запотевшее стекло, сквозь темное морщинистое лицо с потухающими глазами проступило лицо прежней синеглазой Наташи Козаченко.

— Да, да… Ведь верно… Это, значит, вы и есть!..

— Но все-таки… Я вас не знала.

— Ну, фамилию-то должны знать. Я вам каждый день присылал по букету роз, у меня в саду чудесные розы росли. Самые срезал лучшие.

— Букеты мне приносил гимназист Владимир Кончер.

— Ну, да! От меня.

— Он этого не говорил.

— Как?! — старик ударил себя по лбу. — От своего лица, значит?

— Да.

— Вот подлец!

На эстраде (отрывок)

Большая зала была ярко освещена. На широкой эстраде за столиком с двумя свечами сидел писатель Осокин и, напрягая слабый голос, читал по книге отрывок из своего рассказа. Зала была переполнена публикою, но в ней было тихо, как в безветренную сентябрьскую ночь в поле. Когда Осокин отводил взгляд от книги, он видел внизу смутное море голов и сотни внимательных глаз, устремленных на него…

Осокин был бледен. Читал он неразборчиво и плохо, и на душе у него было странно: он читал самое задушевное и дорогое для него из всего им написанного; перед ним живьем находился тот невидимый, далекий читатель, которого ему так всегда хотелось увидеть; а между тем то, что читал Осокин, в его собственных ушах звучало чуждо и фальшиво, а слушатели казались совсем не теми читателями, для которых он писал.

Ему все больше хотелось поскорее кончить. Он стал пропускать одни фразы, комкать другие. Вот наконец абзац, отчеркнутый синим карандашом… Конец!

Осокин закрыл книгу и встал. Море голов сразу всколыхнулось, со стен и с потолка с оглушительным треском как будто посыпалась штукатурка: это загремели рукоплескания. Осокин неуклюже поклонился и, кусая губы, с бледным злым лицом вышел через маленькую дверцу в «артистическую».

Из залы неслись рукоплескания. 

В артистическую вбежал распорядитель с розеткою в петлице.

– Всё вас зовут, кричат! – с почтительною улыбкою обратился он к Осокину.

– Пускай! Я не пойду! – упрашивающе сказал Осокин.

– Нет, нет, нет! Нельзя, никак нельзя! – неумолимо воскликнул господин в пенсне, шутливо взял Осокина под руку и заставил его встать.

Распорядитель приятно и почтительно улыбался.

– Барышни всю воду распили по глоткам из стакана, из которого вы отхлебнули во время чтения, – сказал он.

– Вот бабье! – презрительно усмехнулся Осокин, и углы его губ самодовольно задрожали.

Он вздохнул и пошел на эстраду. Зала загремела и заревела. Публика покинула места, теснилась вокруг эстрады и на самой эстраде. 

– Осо-о-окин! Bis! – зычным басом кричал высокий студент, старательно и оглушительно громко хлопая в ладоши.

– Bis! Bis! Осокин! – звенели женские голоса, и девушки хлопали, стараясь хлопать громче.

Распорядитель высунулся и протянул Осокину книгу.

Осокин, улыбаясь, развел руками и покорно раскрыл книгу.

– Шш-шш-шш!.. – понеслось по зале.

Он помолчал, сделал серьезное лицо и стал читать из книги другой отрывок. Теперь-то дорогое ему и задушевное, что было им написано, казалось Осокину красивым и эффектным, и он гордился, что мог так написать; публика стала близкою и милою, и в то же время он испытывал к ней снисходительно-презрительное чувство.

Овации и вызовы тянулись долго. Осокин читал еще три раза и наконец объявил, что у него нет больше голоса. Только тогда публика стала понемногу утихать.

Осокин вместе с господином в золотом пенсне прошел через значительно обезлюдевшую залу в буфет. Господин в пенсне сообщил ему, что с ним желает познакомиться графиня Энтведер-Одер. Он подвел к ней Осокина. Графиня усадила его рядом с собою и, играя лорнетом, заявила, что она «большая поклонница его прелестных произведений» и что давно искала случая познакомиться с ним.

Часы шли. Осокин ходил по залам с скромно-приветливым видом принца, соблюдающего всем известное инкогнито. Он чувствовал этот свой скромно-гордый вид, и отвращение все больше охватывало его. Но овладеть собою он не мог, и ноги против воли ступали по паркету с какою-то нелепою торжественностью. А кругом все по-прежнему – эти сотни устремленных на него почтительно-внимательных, любопытствующих взглядов.

Вечер кончился. Со всех сторон кричали:

– Спасибо!.. Спасибо вам!

Закусив губу и тяжело дыша, Осокин молча смотрел на рукоплескающих и слушал обращенные к нему крики.

Глаза его блеснули. Он вскочил на подоконник и стал говорить.

– Господа!.. – начал Осокин, задыхаясь. – Я вижу, я всем вам очень чем-то угодил. Я вовсе не хотел доставлять вам наслаждения, – я хотел вас мучить, терзать…Вы благодарите меня, конечно, за те «чувства добрые», которые я пробудил в вас великою силою искусства.

 Да, сила искусства велика, но сила его – вовсе не в способности пробуждать «добрые чувства». Проклятая и развращающая сила искусства заключается в том, что оно самым невероятным образом перерождает и уродует всякое чувство, всякое душевное движение, вызываемое действительностью. Художник замахивается на жизнь бичом, но в момент удара бич его превращается в мягкую гирлянду душистых ландышей. Художники – начиная с Толстого, Гюго, Достоевского и кончая нами, малыми, – дали вам легко и приятно пережить все самые тяжелые душевные катастрофы. 

И вы ими пресытились. Вы устали бороться, не боровшись, вы устали любить, не любивши. Вы все пережили бездеятельным чувством – и что же дивиться, что в суровой жизни вы скисаетесь быстрее, чем молоко во время грозы? Жизнь вызывает в нас порыв броситься в битву, а мы этот порыв претворяем в красивый крик и несем его к вам… Давно сказано: «Слово писателя есть его дело».

 Нет, господа, простите, я не совсем еще потерял стыд, и вашей благодарности я не принимаю!..

Супруги (Пунктирный портрет) (отрывок)

Муж

- Писатель?! Очень, очень рад! Благословляю грозу, загнавшую вас под мой убогий кров! Люблю писателей, ученых! Я сам кавалерист!

- «The works of Shakespeare»…  Шекспир! Гулять идете и то книжку с собой берете, да еще на английском языке! По-английски могут понимать только очень умные люди... Но вот что: барометр еще с утра сильно упал. Как же вы, несмотря на это, пошли в такую далекую прогулку?

- У меня нет барометра.

- Нет барометра?.. Гм! Английский знаете, а барометра нету?

* * *

- (О Шаляпине.) Прилично поет.

* * *

- Пианино - не так чтобы из Художественного театра, но все-таки ничего, играть можно.


Жена

- Никогда не следует спрашивать женщину о годах. Важно, какою она сама себя чувствует. Если чувствует себя тридцатилетней, то и может сказать, что ей тридцать лет.

* * *

- С ними из Минеральных вод ехал в вагоне один... Как его? Персидский, кажется, консул... Вообще, из Турции.

* * *

- Страданья необходимы человеку. Они воспитывают его, облагораживают его душу.

- Да, да! И французы то же самое говорят: «Хочешь быть красивым – страдай!»

* * *

- Никогда я не могла понять, как это люди верят во всякие предрассудки. Ну, я понимаю: тринадцать человек за столом, три свечи, заяц перебежал дорогу... А всякие там предрассудки... Не понимаю.

* * *

- Мы с мужем объяснились в любви, совсем как Кити и Левин в «Анне Карениной». Только те много разных букв писали, пока столковались, а мы сразу друг друга поняли. Он всего три буквы написал: «Я В. л.». А я ему в ответ четыре: «и я В. л.».

Фирма

В 1899 году в иллюстрированном еженедельнике «Нива» печатался новый роман Льва Толстого «Воскресение». Везде только о нем и говорили. Возвращался я в Петербург в спальном вагоне третьего класса. Среди трех спутников - старик купец в высоких сапогах, в пиджаке. Заговорили о романе. Купец:

  - Плохо, плохо! Я «Ниву» получаю, читаю, - очень плохо! Как раньше-то писал! «Казаки»! «Анна Каренина»! «Война и мир»! Вот это было дело! А теперь!.. Нет, устарел! На чердак пора ему. Куда старую мебель убирают... Что же это, скажите, пожалуйста: князь, человек живет в почете, имеет звание, человек, можно сказать, вращается, - и вдруг на этакой швали жениться! Какая же она ему пара, позвольте спросить? И у кого таких девчонок не было? Кто не грешен? И у вас, наверное, десять таких было, и у меня, может, двадцать. И на каждой жениться!.. Нет, на чердак, на чердак пора! Плохо! Потому только все и читают, что подписано: «граф». Фирма!

Московский литературно-художественный кружок (отрывок)

С начала девятисотых годов до Октябрьской революции в Москве существовал Литературно-художественный кружок - клуб, объединявший в себе все сливки литературно-художественной Москвы. Членами клуба были Станиславский, Ермолова, Шаляпин, Собинов, Южин, Ленский, Серов, Коровин, Васнецов, все выдающиеся писатели и ученые, журналисты и политические деятели (преимущественно кадетского направления). Это были действительные члены. Кроме того, были члены-соревнователи без литературно-художественного стажа: банкиры, фабриканты, адвокаты и почему-то очень много зубных врачей. Эти члены права голоса на общих собраниях не имели. В чем они могли в кружке «соревноваться» - неизвестно.

  Ежегодный членский взнос действительных членов был - пятнадцать рублей, членов-соревнователей - двадцать пять. Формально говоря, эти членские взносы были единственным доходом кружка; в год это составляло не больше десяти тысяч рублей. Между тем кружок занимал огромное, роскошное помещение на Большой Дмитровке №15. За одно это помещение кружок платил сорок тысяч в год, ежегодно ассигновывал по 5-6 тысяч на пополнение библиотеки и столько же - на приобретение художественных произведений, оказывал материальную помощь нуждающимся писателям и художникам. Библиотека была великолепная, стены кружка были увешаны картинами первоклассных художниковДумаю, не ошибусь, если скажу, что действительный ежегодный бюджет кружка был 150-200 тысяч рублей. Откуда же получались эти деньги?

 В верхнем этаже кружка был большой с невысоким потолком зал, уставленный круглыми столами с зеленым сукном. Настоящею жизнью этот зал начинал жить с одиннадцати - двенадцати часов ночи. Тут играли в «железку». Были столы «золотые», где наименьшею ставкою был золотой. Выигрывались и проигрывались тысячи и десятки тысяч. Втягивались в игру и развращались все новые и новые люди. Вот тут-то «соревновались» и члены-соревнователи, вот для этой-то цели они и выбирались.

Много видов видал этот верхний зал кружка, о многих острых событиях могли бы рассказать его стены. 

Этот-то верхний зал и служил главным источником дохода кружка. Официально игра должна была кончаться в двенадцать часов ночи. За каждые лишние полчаса играющий платил штраф, увеличивавшийся в очень значительной прогрессии. Окончательно игра прекращалась в шесть часов утра. Досидевший до этого часа платил штрафу тридцать два рубля. 

Так было везде, на такие доходы жили все сколько-нибудь крупные клубы. Часто против такого положения дел в кружке раздавались протестующие голоса, говорили, что стыдно клуб сливок московской интеллигенции превращать в игорный притон и жить доходами с него. На это с улыбкою возражали: в таком случае нужно будет либо членские взносы повысить в двадцать - тридцать раз, либо нанять квартирку по сто рублей в месяц, обходиться двумя-тремя служащими, держать буфет только с водкой, пивом и бутербродами, выписывать в читальню пять-шесть газет и журналов. В такой клуб никто не пойдет.

 И вот: анфилада больших залов с блестящим паркетом, с уютною мягкою мебелью и дорогими картинами по стенам, многочисленные вежливые официанты в зеленых фраках с золотыми пуговицами, огромный тихий читальный зал с мягкими креслами и турецкими диванами, с электрическими лампами под зелеными абажурами, держащими в тени потолок; на столах - всевозможные русские и заграничные газеты и журналы; чудесная библиотека с редчайшими дорогими изданиями. Прекрасный буфет, недорогой и изысканный стол, тончайшие вина.

 В помещении кружка заседали многочисленные литературные и художественные общества: Общество деятелей периодической печати и литературы, литературный кружок «Среда», Общество свободной эстетики и др. Устраивались банкеты и юбилейные торжества. В большом зрительном зале по пятницам происходили исполнительные собрания - выступали лучшие артисты и певцы, члены кружка и приезжие знаменитости. По вторникам читались доклады на литературные, художественные, философские и политические темы. Диспуты часто принимали очень интересный и острый характер.

…Иван Иванович смеялся и потирал руки.

- Очень интересный провел вечерок! Никогда ничего такого не видал. Спасибо вам!

Всю жизнь отдала (отрывок)

Трамвайный вагон подходил к остановке. Хорошо одетая полная дама сказала упитанному мальчику лет пяти:

– Левочка, нам тут сходить.

Мальчик вскочил и, толкая всех локтями, бросился пробиваться к выходу. Старушка отвела его рукою и сердито сказала:

– Куда ты, мальчик, лезешь?

Мать в негодовании вскричала:

– Как вы смеете ребенка толкать?!

Высокий мужчина заговорил громким, на весь вагон, голосом:

– Вы бы лучше мальчишке вашему сказали, как он смеет всех толкать? Он идет, – скажите, пожалуйста! Все должны давать ему дорогу! Он самая важная особа! Растите хулиганов, эгоистов!

Мать возмущенно отругивалась.

Вагон остановился, публика сошла. Сошла и дама с мальчиком. Вдруг он разразился отчаянным ревом. Она взяла его на руки.  Она шла, шатаясь и задыхаясь от тяжести, и повторяла:

 

– Ну, не плачь, не плачь, бесценный мой!

Пришли домой. Ужинали. Мать возмущенно рассказывала мужу, как обидел в трамвае Левочку какой-то, должно быть, пьяный хулиган. Отец с сожалением вздохнул.

– Эх, меня не было! Я бы ему ответил!

Она с гордостью возразила:

– Я ему тоже отвечала хорошо…

… погоди, я тебе сегодня купила шоколаду «Золотой ярлык»… Кушай шоколад!

Отец сказал просительным голосом:

– Левочка, дай мне кусочек шоколада!

– Не-ет, это для Левочки, – возразила мать. Тебе, папа, нельзя, это не для тебя… 

Через двадцать лет. Эта самая дама, очень исхудавшая, сидела на скамеечке Гоголевского бульвара. Много стало серебра в волосах, много стало золота в зубах. Еще до революции муж ее умер. Она собственным трудом воспитала своего мальчика, во всем себе отказывала, после службы давала уроки, переписывала на машинке. Сын кончил втуз инженером-электротехником, занимал место с хорошим жалованьем. 

Они с сыном занимали просторную комнату в Нащокинском переулке. Сын задумал жениться. Сегодня она получила повестку с приглашением явиться в качестве ответчицы в суд: сын подал заявление о выселении ее из комнаты. Уже четыре года назад, когда они получили эту комнату, Левочка предусмотрительно вписал мать проживающею «временно». Это больше всего ее потрясло: значит, тогда уже он на всякий случай развязывал себе руки…

 – А я ему всю жизнь отдала!..

Фото - Галины Бусаровой