Хоакин Гутьеррес. Листок на ветру (отрывок)


В один прекрасный день мне всё надоело, и я уехал в Мексику. Коста-Рика была слишком мала… здесь даже почтовыми марками не с кем было обменяться… поспорить, не с кем потолковать о Вивальди… Ведь во всей стране не то что драматургов – кукольников завалящих и тех не было!

Я всего-навсего хотел стать актёром, просто актёром…

Ведь нет в моей истории ничего назидательного или эпического, нет в ней и положительного героя из тех, что тебе нравятся. Бедный мечтатель, который хочет стать актёром и хотя бы с подмостков высказать то, что не может сделать в жизни; и всё ради того, чтобы возмутить спокойствие упитанных супружеских пар, которые одни только и в состоянии позволить себе потратиться на театральный билет. Я не мечтал о триумфальных успехах, об интервью на всю полосу, о гастролях. Какое там, я был бы доволен гораздо меньшим!

Мне в конце концов удалось пристроиться в университетском театре в Гуанахуато, и один-единственный раз я сыграл значительную роль, потому что все три премьера одновременно вышли из игры – из-за аппендицита, похорон и развода. Это и была самая большая моя удача за всю жизнь. А потом опять проходные ролишки – мужа в фарсе Касоны или Альгусила в «Болтунах», короче, после трёх лет работы бедный актёр, актёр-мечтатель, был в один прекрасный день вышвырнут, просто вышвырнут на улицу. Мы должны были дать парадный спектакль для каких-то важных персон, и в последнюю минуту мне сказали, что я не буду играть, потому как у меня ещё заметен иностранный акцент.

Я вернулся в Мехико. Где-то на других континентах происходят потрясающие вещи – русские прогуливаются по Млечному Пути, Папе Римскому пришлось проглотить историю с пилюлями от детей, а вьетнамцы всыпали этим янки… Просто чудо-мир, в котором мы живём. Но со мной ничего такого потрясающего не приключалось… Я продавал страховые полисы и чем только не занимался! Самое забавное – это когда я работал в цирке. 

Тут можно было применить актёрские навыки, знание сцены. Дело простое: бац! – пощёчина, шлёпнуться задом, кульбит и, как только поднимешься, бац! – в другую щёку. Дети смеялись как сумасшедшие, только ради этого я и работал, потому что жалованье… и говорить не хочется! Да ещё я должен был чистить клетки – один слон разом выдавал целую бадью – и продавать билеты.

Зато моя подруга Инфанта была довольна. Ей сшили костюм в блёстках, она находила, что с голыми ляжками выглядит умопомрачительно, и принялась делать карьеру: от ассистентки шпагоглотателя поднялась до ассистентки укротителя – тут её прибавили десять песо, потом стала секретаршей директора, затем любовницей воздушного гимнаста и, наконец, подстилкой всей группы. Я дрался со многими, но когда Инфанта стала томно поглядывать на гиревика, я посчитал своё упорство неоправданным и отрёкся. А годы так и скачут под гору, тоже выделывая кульбиты.

Снова стал одолевать мною какой-то зуд, то ли беспокойство, то ли прямо сыпь какая-то изнутри. Меня поместили в лечебницу, и оттуда я вышел в полном порядке. Думаю, я вылечился с перепугу – видел бы ты этот зоопарк. Ну да ладно, это была болезнь, как всякая другая, и нечего паниковать, правильно? У одних – лёгкие, у других – простата. А моя болезнь – думы, воспоминания.

Распродал всё, что у меня оставалось, самое любимое: стул (кровать была не моя), полного Шекспира, древних греков, «Систему Станиславского» - с чем даже в самые тяжкие времена не расставался.

Я возвращался на родину, был март, значит, застану в цвету саванные дубы и кофейные плантации. Наконец вдохну снова чистого воздуха после стольких лет житья в гнили столицы ацтеков, альмеков и всяких там чичимеков… в поездке чувствовал себя так, будто мне душу выстирали и накрахмалили. Люди способны иногда воскресать.     

Коста - Рика, 1968 г.

Перевод Ю. Грейдинга