Эрнесто Сабато. Туннель (отрывок)


… так или иначе, существовал только один туннель, тёмный и одинокий, - мой…

Достаточно сказать, что я – Хуан Пабло Кастель, тот самый, который убил Марию Ирибарне; должно быть, все ещё помнят судебный процесс, и вы не нуждаетесь в более подробных сведениях обо мне.

Хотя сам чёрт не разберёт, что помнят люди и почему. Вообще-то мне всегда казалось, будто коллективной памяти не существует, - пожалуй, такова своеобразная форма самозащиты человеческого рода. Слова «старые времена были лучше» означают не то, что раньше случалось меньше плохого, просто о нём сумели благополучно забыть. Конечно, подобное утверждение справедливо не для всех; мне, например, свойственно запоминать в основном плохое, и я мог бы сказать: «Старые времена были лучше», если бы настоящее не представлялось таким же мрачным, как и прошлое, - моя память сохранила столько гнусностей, бедствий, жестоких и циничных лиц, что стала походить на боязливый лучик, освещающий грязный музей бесстыдства.

Мир ужасен – вот истина, которую не нужно доказывать.

Итак, меня зовут Хуан Пабло Кастель. Вы спросите, какие мотивы заставили меня взяться за перо и описать историю преступления (кажется, я упомянул, что расскажу о своём преступлении), да ещё и публиковать записки? Я хорошо знаю человеческую душу; конечно, вы заподозрите меня в тщеславии. Думайте как хотите, наплевать; мне давно плевать на чужие суждения и оценки. Пусть, по-вашему, эта история публикуется из тщеславия.

… никто не страдает от недостатка тщеславия – важнейшего двигателя Человеческого Прогресса. Мне слышны сеньоры, умиляющиеся скромностью Эйнштейна и ему подобных, легко быть скромным, когда ты знаменит, вернее, казаться скромным. Порой думаешь: тщеславия здесь нет и в помине, а оно вдруг проявляется в самой своей утончённой форме – скромности. Как часто мы сталкиваемся с людьми, сочетающими в себе то и другое! А Леон Блуа, которого обвиняли в высокомерии, оправдывался тем, что всю жизнь провёл среди людишек, в подмётки ему не годившихся. Тщеславие прячется в самых невероятных местах: оно соседствует с добротой, самоотверженностью, великодушием.

Лучше было утаить причины, побудившие писать эту исповедь, но, чтобы не показаться эксцентричным, скажу правду, в которой нет ничего сложного: повесть прочтёт множество людей, ведь я знаменит; и хотя у меня нет иллюзий ни насчёт человечества в целом, ни насчёт читателей моей книги, всё же остаётся слабая надежда, что кто-то сумеет меня понять. Хотя бы один человек.

Вы спросите: « Почему лишь слабая надежда, если рукопись прочтут столько людей?» Подобные вопросы кажутся мне бессмысленными. Но надо предвидеть и их, поскольку нам постоянно задают вопросы, бессмысленность которых видна с первого взгляда. Можно кричать до хрипоты перед ста тысячами русских: никто не поймёт твоего языка. Вам ясно, о чём идёт речь?

Только одно существо могло бы меня понять. Но им была именно та, кого я убил.

В 1946 году я выставил в Весеннем салоне картину под названием «Материнство». Она была в стиле моих прежних работ и, как говорят на своём невыносимом жаргоне критики, - «цельной по композиции». Короче, обладала всеми достоинствами, которые эти шарлатаны всегда отыскивали в моих полотнах, включая «нечто глубоко интеллектуальное». Однако через окошко в левом углу картины можно было разглядеть маленькую сценку вдали: женщина на пустынном берегу вглядывается в море. Женщина застыла в ожидании, быть может, едва уловимого неведомого зова. Сюжет должен был выражать тревожное и безысходное одиночество.

Никто не обратил внимания на эту часть картины, по ней скользили взгляды как по  чему-то второстепенному, возможно, декоративному. Никому, кроме единственного человека, не удалось понять, что здесь кроется самое главное. Был день открытия выставки.

Какая-то девушка долго простояла перед картиной, явно не замечая крупной фигуры женщины на переднем плане, которая наблюдала за играющим ребёнком. Незнакомка пристально разглядывала именно берег и, пока смотрела, не сомневаюсь, забыла обо всём на свете, не видела и не слышала посетителей, проходивших мимо или останавливающихся около моего полотна.

Всё это время, покуда она не скрылась в толпе, я тоскливо следил за ней, колеблясь между тревожным желанием окликнуть девушку и неодолимой боязнью. Боязнью чего? Наверное, такой же страх охватывает игрока, ставящего на карту всё своё состояние. Когда же девушка исчезла, я был зол и подавлен: теперь она скорее всего затеряется среди миллионов безвестных жителей Буэнос-Айреса, и я никогда больше её не увижу.

Вечером я вернулся домой, взвинченный, недовольный, мрачный.

Я ходил на выставку каждый день до самого закрытия и стоял достаточно близко, чтобы видеть всех подходящих к моей картине. Но девушка больше не появилась.

Все последующие месяцы я думал только о ней, о том, как снова её увидеть. И писал, в какой-то мере, только для неё. Сцена в окне словно разрослась, захватывая всё полотно и всё творчество.

Однажды днём я наконец увидел незнакомку на улице. Она шла по противоположной стороне решительно, как человек, который должен прибыть в определённый час в определённое место.

Я тут же узнал её, даже в огромной толпе мне удалось бы её различить. Невероятное возбуждение охватило меня. Я столько думал о ней, столько всего нафантазировал, что, увидев, растерялся.

Я никогда не посещаю салонов живописи. Такие слова в устах художника могут показаться странными, но объяснение этому есть, и, решись я его дать, все бы согласились со мной.

Оснований, в самом деле, больше чем достаточно. Прежде всего, мне ненавистны всякие группы, секты, корпорации, сообщества и тому подобные сборища пресмыкающихся, объединённых родственными профессиями, вкусами или помешательствами. Таким союзам присущи многие уродливые черты: схожесть типов, жаргон, чувство превосходства над другими.

  Возможно, дело в моей профессии, ведь люди обычно не замечают подобных тонкостей. Нечто похожее я испытываю, глядя на работы художников, подражающих великим мастерам; вспомните, например, жалких неудачников, пишущих в манере Пикассо.

Но больше других я презираю братство художников. Отчасти потому, что оно глубже изучено мною, и это естественно: как правило, с большим основанием ненавидишь то, что лучше знаешь. Впрочем, есть и другая причина – критики. Если замечания невежды вызывают смех, то к дилетантам критикам почтительно прислушиваются. Мнение критика, хоть однажды взявшегося за кисть, ещё представляет какую-то ценность, пусть даже он написал посредственное полотно. Но и это нелепость: разве нормально, когда плохой художник даёт советы хорошему?

… тема выставок далеко не исчерпана: вообразите, как там треплются коллеги-художники, как слепа бывает публика и как глупы служители, не умеющие толком подготовить салон и развесить картины. К счастью, (или к несчастью), всё это меня уже не трогает, а то можно было бы сочинить целое эссе: «Способы защиты художника от друзей искусства».

Словом, пришлось отказаться от надежды встретить девушку на выставке.

Когда я увидел её, спешащую по противоположной стороне улицы, все придуманные варианты разом полезли в голову, хаотически перемешиваясь и отталкивая друг друга. Я растерялся, почувствовав, как в сознании вспыхивают целые фразы, разработанные и заученные в ходе долгих упражнений: «Любите ли вы искусство?», «Почему вы не сводили глаз с женщины на берегу?» - и тому подобные. Особенно настойчиво пробивался вопрос, которого я стыдился и давно отверг, как грубый, выставлявший меня дураком: «Вам нравится Кастель?»

Девушка свернула на улицу Сан-Мартин, сделала ещё несколько шагов и вошла в «Компанию Т.». Она ждала лифта. Вокруг было безлюдно. Из моих уст вырвались на редкость дурацкие слова, несомненно принадлежавшие более смелому человеку:

- Это «Компания Т.»?

Огромная вывеска, в несколько метров шириной, растянувшаяся на весь фасад здания, гласила, что это и есть «Компания Т.».

Впрочем, незнакомка непринуждённо обернулась и ответила утвердительно.

Но через минуту, присмотревшись, девушка так покраснела, что стало ясно – она узнала меня. Как ни странно, такой поворот событий совершенно не приходил мне в голову, а ведь это было вполне естественно: мои фотографии часто появлялись в журналах и газетах.

От волнения я сумел придумать только ещё более неудачный вопрос:

- Почему вы покраснели?

Она покраснела ещё больше и уже собиралась ответить, как вдруг, не контролируя себя, я поспешно добавил:

- Вы покраснели, потому что узнали меня. По-вашему, мы встретились случайно, но ничего подобного – случайностей не бывает. Уже несколько месяцев я думаю о вас. Сегодня на улице пошёл за вами следом. Мне нужно спросить о чём-то очень важном, насчёт окошка, понимаете?

Девушка испугалась.

- Окошка? - прошептала она. - Какого окошка?

Земля стала уходить у меня из-под ног. Неужели она забыла? Значит, не придала ему никакого значения и разглядывала просто из любопытства.

Девушка чуть не плакала. Мир рушился, а мне никак не удавалось собраться с мыслями и довести дело до конца. Я услышал, как произношу слова, о которых сейчас стыдно вспомнить:

- Наверное, я ошибся. Всего хорошего.

Я выскочил на улицу и быстро зашагал сам не зная куда. Когда я прошёл почти целый квартал, за спиной вдруг раздался голос:

- Сеньор, сеньор!

Эта была та самая девушка, всё время бежавшая за мной, не решаясь остановить. Теперь она была рядом, и ей самой было трудно объяснить случившееся. Она прошептала:

- Извините меня, сеньор… Глупо получилось… Я была так напугана…

Несколько мгновений назад мир казался хаосом, в котором мелькали бессмысленные предметы и существа. Теперь вселенная вновь обретала порядок. Я слушал, не проронив ни слова.

- Я не поняла, что вы спрашивали о картине, - произнесла она дрожащим голосом.

Не владея собой, я схватил её за руку.

- Теперь вспомнили?

Какое-то время девушка молчала, опустив глаза. Затем медленно проговорила:

 - Я всё время думаю о ней.

И тут случилось нечто странное: она резко повернулась и быстро пошла прочь, будто испугавшись своих слов. Оправившись от изумления, я кинулся было за ней, но сразу осознал нелепость происходящего и, оглянувшись, замедлил шаг. Это было продиктовано двумя причинами: во-первых, смешно, когда известный художник гонится по улице за женщиной; во-вторых, в этом нет необходимости. Последнее было решающим, ведь теперь её можно встретить, когда угодно у входа в «Компанию Т.». Зачем бежать сломя голову? Главное, поистине главное, то, что она помнит сцену в окошке: «Я всё время думаю о ней». Ко мне вернулись силы, я был счастлив.

Ранним утром я уже стоял у дверей «Компании Т.».

Я совсем отчаялся (было уже около половины двенадцатого), как вдруг незнакомка вышла из метро. Я вскочил в страшном волнении и бросился ей навстречу. При виде меня она застыла, как вкопанная, конечно, не ожидая моего появления. Станно, но ощущение того, что мозг работает с железной точностью, придавало мне необыкновенную решимость; я чувствовал себя сильным, мужественным, энергичным и способным на всё. Грубо схватив девушку за руку, я молча потащил её за собой по улице Сан-Мартин к площади. Казалось, воля покинула незнакомку: она не проронила ни слова.

Когда мы прошли квартала два, она спросила:

- Куда вы меня ведёте?

- На площадь Сан-Мартин. Мне нужно многое сказать вам, - ответил я, продолжая решительно шагать, не выпуская её руки.

Она прошептала что-то о делах в «Компании Т.», но я тащил девушку дальше, не слыша её слов.

И повторял:

- Мне нужно многое сказать вам.

- Вы очень нужны мне, - повторял я.

Она не ответила и продолжала смотреть на дерево.

- Почему вы молчите? – не вытерпел я.

Не сводя глаз с дерева, незнакомка произнесла:

- Я никто, а вы большой художник. Зачем я могу быть вам нужна?

Я закричал в сердцах:

- Вы необходимы мне! Понимаете?

Не поворачиваясь, она пробормотала:

- Зачем?

Я ответил не сразу. Выпустив её руку, я задумался. И в самом деле, зачем? Никогда прежде не задавался этим вопросом, а лишь подчинялся необъяснимому инстинкту.

- Не знаю, - прошептал я после долгой паузы. – Ещё не знаю.

- Чувствую, что без вас я не смогу сделать чего-то самого главного, но ещё не знаю почему, - сказал я.

И вновь принялся чертить веточкой, напряжённо соображая. Затем добавил:

- Знаю только – это как-то связано со сценой в окне: вы были единственным человеком, придавшим ей значение.

- Я не искусствовед, - прошептала она.

И я заорал:

- Не говорите мне об этих кретинах!

Она изумлённо обернулась:

- Вы жалуетесь на критиков, но они всегда вас превозносят.

Это меня взбесило:

- Тем хуже! Поймите! Подобные комплименты вызывают горькие мысли: я иду по ложному пути. Задумайтесь, например, над тем, что произошло на выставке: никто из этих тупиц не догадался, как важна сцена в окне. Лишь единственный человек обратил на неё внимание – вы. А вы не критик.

- Сцена на пляже пугает меня, - добавил я после долгого молчания, - хотя причина здесь более глубокая. То есть эта картина – продолжение меня самого. Я не отождествляю себя с ней, но она выражает всю глубину моей души.

До меня донёсся её голос:

- Может быть, это вопль отчаяния?

Я взглянул на неё с тоской.

- Да, - согласился я. – Скорее всего – вопль отчаяния. Теперь видите, что мы думаем одинаково?

Больше месяца мы встречались почти ежедневно. Мария стала приходить ко мне в мастерскую. Мне никогда не забыть часов, проведённых с ней в мастерской. Всё это время я метался от самой чистой любви к самой страшной ненависти из-за противоречивого и необъяснимого поведения Марии.

И то, что мы были вместе, помогало нам преодолеть грусть, всегда сопутствующую счастью, вызванную, без сомнения, неуловимостью этого счастья. Нам было достаточно лишь взглянуть друг на друга, чтобы понять, что мысли наши или, скорее, чувства совершенно одинаковы.

Я вернулся к себе, чувствуя безнадёжное одиночество.

Обычно ощущение заброшенности в этом мире соединялось у меня с гордым убеждением в собственном превосходстве: я презираю людей и считаю их нечистоплотными, уродливыми, тупыми, жадными, грубыми, пошлыми, так что одиночество меня не страшит, наоборот, я испытываю даже какое-то олимпийское спокойствие.

- Так, значит, вы художник, - сказала близорукая женщина, прищурившись, словно защищалась от ветра в пустыне. Эта гримаса, вызванная желанием лучше видеть (как будто в очках она была бы уродливее), придавала ей ещё более наглый и фальшивый вид.

- Кастель, - великолепный художник, - пояснил Хантер.

Затем последовал целый ряд идиотских замечаний по поводу моих работ: он хвалил их, используя все формулы, которые употребляли критики после каждой моей выставки – «основательно» и прочее. Не скрою, повторяя эти общие места, он обнаруживал некоторое чувство юмора. Я заметил, что Мими вновь впилась в меня прищуренными глазками, и поёжилась, вообразив, как она будет говорить обо мне.

- Какие художники вам нравятся? – спросила Мими, точно экзаменатор.

Да, мы уже сидели за столом, когда костлявая особа спросила меня, каких художников я люблю. Я рассеянно назвал несколько имён: Ван Гог, Эль Греко. Она насмешливо посмотрела на меня:

-Смотри-ка!

Потом добавила:

- Мне не нравятся чересчур выдающиеся люди. Знаешь, - сказала она, повернувшись к Хантеру, - меня раздражают гении вроде Микеланджело и Эль Греко. Величие и драматизм слишком лезут в глаза. Тебе это не кажется дурным тоном? На мой взгляд, художник должен примириться с одним обязательным условием: никогда не привлекать к себе внимания. Ненавижу, когда драматизм и оригинальность становятся навязчивыми. Согласись, стремясь быть непохожим на других, ты в чём-то унижаешь их, доказываешь, что они – лишь посредственность, а это плохой вкус. Если бы я была писателем или художником, то уж постаралась бы, чтобы мои произведения ни в коем случае не привлекали к себе внимания.

- Не сомневаюсь, насмешливо бросил Хантер. - Тебе наверняка не хотелось бы написать, ну, скажем, «Братьев Карамазовых».

- Какой ужас! – воскликнула Лили, возведя к небу глазки. Затем пояснила: «Каждый так и норовит выставить свою  совестливость… Вы в состоянии осилить русский роман целиком? Знаешь, мне ни разу не удалось дочитать до конца ни один русский роман. Они слишком громоздкие.

 Кузены тем временем перешли к детективам. Я услышал, как Мими спросила Хантера, читал ли он последний роман «Седьмого круга».

- Зачем? – удивился Хантер. – Все детективы похожи друг на друга. Одного в год вполне достаточно. Только недалёкие люди способны проглатывать по детективу в неделю.

Я неожиданно подумал: до сих пор я пренебрегал важнейшей частью изысканий – мнением других людей. В конце концов, когда мне показалось, будто ничто ещё не потеряно и с этого момента просветления может начаться иная жизнь, безудержная радость охватила меня.

Аргентина, 1948 г.

Перевод И.Глущенко