Перечитаем вместе. Николай Помяловский


Помяловский Николай Герасимович родился 11 апреля 1835 года в семье священника на окраине Петербурга. В 8 лет он был отдан в церковноприходское училище, а через два года поступил в духовное училище при Александро-Невской лавре, в «бурсу» (так назывались обычно духовные училища и семинарии), где проучился шесть лет. Позднее писатель будет вспоминать, что за время обучения в бурсе его высекли свыше четырёхсот раз.

В 1851 году Помяловский перешёл в семинарию. Семинаристом не разрешалось читать светские книги, петь песни не духовного содержания.

Молодой семинарист находил утешение только в чтении. Читал он много, но довольно беспорядочно. Наряду с талантливыми произведениями русских писателей проглатывал массу низкопробных сочинений.

Между тем, общественный подъём, наступивший после окончания Крымской войны и смерти Николая I, повлиял и на жизнь семинаристов. В тайне от начальства среди учащихся устраивались вечера, ставились небольшие спектакли, в складчину выписывалась газета. Стал выпускаться рукописный журнал «Семинарский листок», в котором Помяловский помещал свои рассказы, статьи, очерки, а также выполнял роль редактора.

За вольнодумство из семинарии были исключены несколько человек, а «Семинарский листок» прекратил своё существование на седьмом номере.

«Я испытывал свои силы, - говорит Помяловский, - во всех родах сочинительства, и, кажется, во всех неудачно, кроме некоторых рассуждений. Я думал быть и богословом, и историком, и лириком, и, кажется, никем из них быть не могу. А впрочем, кто знает?»

По окончании четырнадцатилетней бурсацкой жизни Помяловский с горечью думал, что это время прошло впустую, что он не приобрёл ни прочных знаний, ни твёрдых убеждений.

«Поганая бурса, - говорил Помяловский своему другу Н.А. Благовещенскому, - не дала нам никаких убеждений: вот теперь и добывай их, где хочешь».

«Помяловский, - писал Д.И.Писарев, - вышел победителем из своей четырнадцатилетней борьбы с бурсой, но для этого надо быть Помяловским, да и Помяловский, несмотря на атлетическое сложение своего тела и своего ума, вынес с собою из бурсы роковое наследство – едкую и неизлечимую печаль о потерянном времени, и, что того хуже, несчастную привычку топить эти невыносимо тяжёлые ощущения в простом вине».

После семинарии Помяловский одновременно усиленно занимался самообразованием, читал художественную и педагогическую литературу, писал статьи, очерки, давал частные уроки.

В 1859 году в 1-ом номере «Журнала для воспитания» был напечатан очерк Помяловского «Вукол» за подписью «Герасимов».

Работал Помяловский очень много. По воспоминаниям Н.А.Благовещенского: «Сиднем сидел он над книгами и вырабатывал понемногу свои убеждения. Из всех журналов он с особенным наслаждением читал «Современник». Его удивляло и радовало то, что мысли его сходятся с мыслями «Современника»… Статьи Чернышевского и Добролюбова имели громадное значение в деле его умственного развития; он перечитывал их по нескольку раз, вдумывался в каждую фразу»… Позднее сам Помяловский признавался в письме к Н.Г.Чернышевскому: «…я ваш воспитанник, - я, читая «Современник», установил своё мировоззрение».

В феврале 1861 года в журнале «Современник» (редактор Н.А.Некрасов) была опубликована повесть Помяловского «Мещанское счастье». А в октябре того же года была опубликована повесть «Молотов».

Тургенев писал: «Если у вас есть время и охота заниматься чтением, пробегите в «Современнике» повесть Помяловского «Молотов»… Мне кажется, тут есть признаки самобытной мысли и таланта».

К лету 1863 года Помяловский опубликовал очерк «Женихи Бурсы». Молодой писатель с увлечением работал над очерком «Бегуны и спасённые бурсы», над рассказом «Поречане» и романом «Брат и сестра» (остался незавершённым).

В своих произведениях Помяловский убедительно показывает, как убога и скудна жизнь без высоких идеалов, как она может засосать и превратить любого человека в обывателя и мещанина. М.Горький назвал Помяловского «талантливым и суровым реалистом». Его произведения звали людей искать смысл в жизни, идти своим путём к намеченной цели.

В конце сентября 1863 года Помяловский заболел и спустя несколько дней, 5 октября, умер, прожив 28 лет.

К Малоохтинскому кладбищу медленно двигалась похоронная процессия: шли литераторы, журналисты, сотрудники всевозможных редакций. Среди людского потока были Н.Некрасов, М.Салтыков, К.Ушинский, Н.Успенский, П.Лавров и другие писатели. Было множество молодёжи.

Узнав о смерти Помяловского, находившийся в Петропавловской крепости Н.Г.Чернышевский записал: «Это был человек гоголевской и лермонтовской силы. Его потеря – великая потеря для русской поэзии, страшная, громадная потеря».

Мещанское счастье (отрывок)

Егор Иванович Молотов думал о том, как хорошо жить помещику Аркадию Иванычу на белом свете, жить в той деревне, где он, помещик, родился, при той реке, в том доме, под теми же липами, где протекло его детство. При этом у молодого человека невольно шевельнулся вопрос: "А где же те липы, под которыми прошло мое детство? - нет тех лип, да и не было никогда".

Отец вдруг оставит работу, вздохнет на всю комнату, ущипнет ребенка за щеку и скажет: "А поди ко мне, чертёнок!", посадит его к себе на колени, любуется на сынишку, целует его крупными губами, поднимает к потолку, хохочет.

- Чего ржешь, тятька?

- Что, Егорка? а?

- Ржешь чего?

- А стих такой нашел.

- Ишь ты! - отвечает Егорка.

Егорушка был мальчик бойкий: подпилки, клещи, бурава, отвертки, обрезки железа и меди заменяли ему дома игрушки.

   - Из тебя, Егорка, лихой выйдет мастер; много у тебя будет денег.

Егорушка скоро лишился отца. Тогда один профессор, по имени Василий Иваныч, - а фамилию не скажем, - у которого слесарь работал и которому понравился сын его, взял Егорушку к себе. Василий Иваныч был странный старик, и судьба его была странная. Смолоду ему трудно было победить науку, но он победил ее; хворал от бессонных ночей, но все-таки взял свое, веря в истину, что терпение и усидчивость все преодолевают, что в терпении гений. Он довольно поработал на своем веку, много перевел немецких и французских книг, а некоторые из его статей и теперь еще имеют значение как материалы. 

Тогда-то понял Егорушка, что старая жизнь никогда не воротится, нигде ее не отыщешь, пропала она. Мальчик инстинктивно прижался к старику. Это тронуло старика.

- Ты мой теперь, Егорушка, - сказал он.

 С тех пор старик внимательно следил за Егорушкою, слушал его рассказы, выпытывал его понятия и наклонности и скоро увидел, что мальчик имел доброе сердце и хорошие способности, но грубоват, неотесан, с дикими понятиями о боге, людях, жизни и природе. Старик стал проводить с ним вечера, рассказывал совершенно о ином боге,… радушно старался объяснить ему явления природы и рассказывал об исторических лицах и событиях. 

Старик тоскливо посмотрел на Молотова. Потом он стал говорить о завещании, - это самая бывает трудная и мучительная минута для присутствующих, когда человек актом, на гербовой бумаге совершенным, отказывается от всех прав собственности и власти, какие успел приобрести во всю жизнь свою... Молотов рыдал, а старик говорил, что у него есть статьи, приказывал отослать их в Москву; деньги за них назначил на раздачу нищим.

Чувство сильного горя и одиночества охватило душу восемнадцатилетнего юноши. "Один во всем мире!" - эта мысль подавляла его душу, жала мозг его.

 Наследства Молотов получил около четырех тысяч ассигнациями, большую часть мебели он продал, переехал на новую квартиру, где и повесил портрет старика над диваном. 

У Молотова от наследства остались кое-какие крохи, и он несколько времени промышлял в столице дешевыми уроками и вот уже три месяца живет у помещика Аркадия Иваныча Обросимова.

С балкона барского дома открывается во все стороны прекрасный вид: деревня в яблонных и липовых садах; направо, налево виднеются еще деревушки; на горе церковь, отовсюду леса, пашни и луга; к западу бежит речка - небольшой приток Волги. Тишина стоит в воздухе; природа облита заревом вечернего солнца. На балконе Егор Иваныч Молотов и Елена Ильинишна Илличова - молодой человек и молоденькая, хорошенькая девушка; значит, повесть начинается. 

На балкон вышел Аркадий Иваныч с дочерью Лизаветой Аркадьевной. Лизавета Аркадьевна была женщина высокая, стройная, красивая. Она года полтора назад лишилась мужа, директора одного из петербургских департаментов. Вдова приехала к отцу гостить весну и лето. Скоро вбежал на балкон Володя, сын Обросимова, а наконец явилась и сама хозяйка, Марья Павловна. Аркадий Иваныч предложил прогулку на воде; все были согласны и минут через двадцать сидели в лодке. Молотова просили гресть. 

Леночка быстро овладела разговором, с удивительною легкостью переходила с предмета на предмет; рассказала, как она тонула однажды; что у них новый дьячок; про козу свою рассказала; от козы перешла к дяде, к няне, подругам; после этого ей ничего не стоило заговорить о цветах, о новом платье; а чрез несколько минут она говорила, что терпеть не может пауков и тараканов, что она любит толстые пенки на сливках, клубнику и запах резеды. Черноглазая болтунья была неистощима. Лизавета Аркадьевна смотрела на Леночку пристально, наблюдала ее, изучала, как любила выражаться, нарочно вызывала на болтовню, причем и делала тонкие иронические замечания. Егор Иваныч видел, что Обросимовы об Илличовой имели понятие как о девочке пустой и легкой. Только отец поддерживал свою крестницу и гостью и, казалось, понимал ее иначе. Леночка не догадывалась, что над нею смеются и с намерением заставляют говорить.

- Я завидую легкости вашего характера, - сказала Лизавета Аркадьевна с едва заметною улыбкою.

- Я веселая!.. - отвечала простодушно Леночка и при этом ударила в ладошки.

Немного погодя Лизавета Аркадьевна сказала:

- Кисейная девушка!

- Лиза! - начал с упреком отец...

- Да что, папа! - перебила Лизавета Аркадьевна, - ведь жалко смотреть на подобных девушек - поразительная неразвитость и пустота!.. Читали они Марлинского, - пожалуй, и Пушкина читали; поют "Всех цветочков боле розу я любила" да "Стонет сизый голубочек"; вечно мечтают, вечно играют... Ничто не оставит у них глубоких следов, потому что они не способны к сильному чувству. Красивы они, но не очень; нельзя сказать, чтобы они были очень глупы... лёгкие, бойкие девушки, любят сантиментальничать, хохотать и кушать гостинцы... 


На фото изображена картина Тимофея Мягкова "Семейство за чайным столом"

И сколько у нас этих бедных, кисейных созданий!.. Скажите, чем можно привязать ее? подарить фунт конфет? шелковое платье?

- Хорошего жениха... только не дари ты ей портрета Жорж-Занда, - сказал Обросимов.

…Обросимов не утерпел и прибавил еще:

- Тебе хочется жить по-своему, и другим хочется. Что тебе за дело до Леночки? пусть живет как знает...

Молотову легче было войти в свет, нежели другим образованным юношам темного происхождения. Он спрашивал себя: "Где те липы, под которыми протекло мое детство?" и отвечал: "Нет тех лип!" Это много значило для него; он не был связан ни с какою почвой. 

У Егора Иваныча никого и родни не осталось, и вышло так, как будто он и не был мещанского рода, хотя он и не думал от того отказываться. Он был счастливейший новый человек. Все это дало ему особый отпечаток.

"Я тружусь, следовательно, независим, сам себя знаю и ни пред кем не хочу гнуть спины" - такая истина редко имеет смысл в наших обществах. Из этих экономических чисто русских, кровных начал наших вытекает принцип национальной независимости: "Ничего не делаю, значит - я свободен; нанимаю, значит - я независим"; тот же принцип, иначе выраженный: "Я много тружусь, следовательно, раб я; нанимаюсь, следовательно, чужой хлеб ем". Не труд нас кормит - начальство и место кормит; дающий работу - благодетель, работающий - благодетельствуемый; наши начальники - кормильцы. У нас самое слово "работа" происходит от слова "раб", хотя странно - мы и у бога не рабы, а дети. Вот отсюда-то для многих очень естественно и законно вытекает презрение к труду как признаку зависимости и любовь к праздности как имеющей авторитет свободы и человеческого достоинства. 

И вот Молотов, сын столицы, который родился и вырос в ней, который жил в огромных каменных домах, никогда не видал деревни, не видал весны во всем ее цвете и прелести; не знал и семейной жизни, - он теперь в деревне, среди приволжской природы, в доброй, по его убеждению, семье... Поле, река, лес, деревенский воздух, полная свобода - все это давало Молотову еще не испытанные им впечатления. 

Сегодня он на лодке отъехал версты две с половиной и остановился у леса, где он вчера заметил одно место и хотел теперь снять с него вид. "Значит, он хорошо рисует, - спросит читатель, - когда решается снимать вид с натуры?" Он не художник, однако набросать вид может, рисует только для себя; искусство приобретено им для домашнего обиходу; он учился рисовать, чтобы уметь сделать картинку, и сегодня он приехал сделать картинку. 

Время летело быстро. Егор Иваныч и не заметил, как прошли две недели. Он постоянно был занят, работал без устали, составлял ведомости, рылся на чердаках в книжном хламе, учился с Володей; кроме того, к нему было несколько особых просьб, которые он охотно и исполнил. Помещик иногда зайдет к нему, спросит, как идут его занятия, скажет, что вот такую-то статью не худо бы окончить…

Время летело так быстро, как оно может лететь только в молодые годы. С каждым днем Егор Иваныч занимался усерднее, потому что с каждым днем прибавлялась срочная работа. Он по-прежнему беззаботен и юношески счастлив, по-прежнему верит в себя и ближних. Нам, старикам, досадно бывает видеть эту беспечность и веру юности. 

Все семейство Обросимовых было в кабинете, куда пригласили и Молотова.

- Вам завтра ехать в город, Егор Иваныч, - объявил помещик…

- Кстати, Егор Иваныч, будьте так обязательны не завезете ли письмо к Казаковой; к ней в сторону не больше четырех верст...

- Хорошо-с, - ответил Молотов.

- Мамаша, пусть Егор Иваныч купит барабан; вы давно обещались.

- Хорошо-с, - ответил Молотов.

- Кстати, захватите фунту три табаку.

- Хорошо-с.

- Заверните на почту, нет ли писем?

- Хорошо-с.

- Не можете ли узнать, почем ходят сукна?

- Хорошо-с.

- Вы бы записали, а то забудете что-нибудь...

- Я запишу-с.

Молотов раскланялся и вышел. "Черт знает что такое! - думал он. - На шею, что ли, хотят сесть? Не все же хорошо-с!.. Конца нет разным претензиям". 

Молотов вернулся из города с множеством покупок и писем, но в этих письмах ни одного не было к нему. Чувство одиночества охватило его душу. Ничего не было у него ни за собой, ни пред собой... ни родственников, ни покровителей, не было угла своего, он - скиталец, вольнонаемный работник. Он пошел в сад.

 "Кто это произнес мое имя?" - подумал Егор Иваныч. Он подошел к беседке. Ясно слышался разговор между Обросимовым и его женою.

- Это клад достался нам, это умнейший молодой человек- говорил Аркадий Иваныч.

- Ах, душенька, поверь, он сам рад, что попал в нашу семью... 

- Что делать!.. бедность! - сказал со вздохом Аркадий Иваныч.

- Нет, не то, - сказала жена, - ты согласись, что у них нет этого дворянского гонору... манер нет...

- Что ж делать, мать моя! порода много значит.

- Они, я говорю, образованный народ, - продолжала жена, - но все-таки народ чернорабочий…

А что ни говори, жена, - эти плебеи, так или иначе пробивающие себе дорогу, вот сколько я ни встречал их, удивительно дельный и умный народ... Семинаристы, мещане, весь этот мелкий люд - всегда способные, ловкие господа.

- Ах, душенька, все голодные люди умные... этот народец из всего должен выжимать копейку. И посмотри, как он ест много. Нам, разумеется, не жаль этого добра; но... постоянный его аппетит обнаруживает в нем плебея, человека, воспитанного в черном теле и не видавшего порядочного блюда... Не худо бы подарить ему, душенька, голландского полотна, а то, представь себе, по будням манишки носит - ведь неприлично!.. Мне кажется, душенька, ты очень много доверяешься ему...

- Помилуй, жена, я не так прост, как ты думаешь. Нынче очень много развелось скромных людей с удивительно хорошей репутацией, которые, кажется, воды не замутят; но этих-то людей и надобно остерегаться. Скромные люди ныне в большом ходу, дослуживаются до чинов, наживают именья и дома строят. Или, думаю, зачем он на фабрику так часто ходит? что же? - "Я, говорит, займусь на фабрике с годик, так и сам, пожалуй, управлюсь с ней". Догадайся, к чему это сказано?

- К чему же?

- Это он в управляющие метит...

- Будто?

- Честное слово!.. Он знает, что я управляющим недоволен…

 Егор Иваныч не мог более слушать. Он опрометью бросился прочь от беседки, боясь, что заметят его. Разговор между тем продолжался…

- Сам народ никогда не поймет той пользы, которую принесет ему наука; от грамоты открещивается и отплевывается. Правительство должно построить университеты, гимназии, училища, школы и насильно гнать туда народ. Всех, кто научился читать, можно освободить от телесного наказания. В Германии, например, не знаешь грамоты, тебе и причастия не дадут.

- Ты, Аркаша, не высказывай этих идей...

Обросимовы отправились домой.

Егор Иваныч однажды думал: "Отчего это здесь, в Обросимовке, хорошо так, легко живется?" Между прочими причинами отыскалась и такая: "Весело смотреть, как все счастливы здесь, а счастье заразительно". 

Всю душу его поворотило.

"Плебей?.. нищий?.. дворянского гонору нет?.. а я, дурак, думал, что они меня любят и доверяют мне.... Черти, черти! они мне подачку готовят!.. Вот как они смотрят на меня! хорошо же!.."

Думал, думал он, и конца не было тяжелым думам. Он дошел наконец до того, что сказал: "Ну, бог с вами!.. не нужны вы мне!", а потом не вытерпел и сряду же обругался: "Негодяи, аристократишки, бары-кулаки!" 

Ему совестно было самого себя. "Как я заискивал? это с какой стати? Разве они нужны мне?" - этот вопрос невыносимо мучил его. "Нет, я им скажу, что они лгут; я в них не нуждаюсь и знать их не хочу". Но лишь только явилась эта неразумная мысль, как Егор Иваныч отказался от нее. "Это значило бы, что я претендую, зачем не стал своим в их семье... Это та же навязчивость!" 

Люди, прежде близкие, стали ему чужды и далеки. Он, зорко наблюдая окружающие его лица, к удивлению своему находил, что они незнакомы ему, что он видел только похожие на эти, но не эти самые. У матери совсем не доброе лицо; в глазах папаши так и светится дворянин-кулак; у дочери лицо красивое, но посмотрите, какое надутое. "Это не наши, - говорил он. - Как же я не разглядел ваши рожи?" (Он в патетических местах часто употреблял крупные выражения.) "Где же наши? - спрашивал он. - Кому же я-то нужен?"

В нем быстро развивались подозрительность и мнительность; так и чудилось, что везде следят за ним, потому что "его насквозь знают", потому что он "умный молодой человек" и живет "не у дурака"... Подозрительность его росла не по дням, а по часам... Сядет он за стол, боится лишний кусок взять, - так ему и припомнится этот прекрасный комплимент дамский: "Как он ест много!" Этот комплимент был плохою приправою к обедам, чаям и десертам помещика. 

Так прошли четыре дня. Все стали замечать перемену в нем. "Здоровы ли вы?" - спросила его однажды хозяйка. "Здоров-с", - ответил он, а сам подумал: "Следят за плебеем, следят!.." Он отказывался несколько раз от чаю, чтобы только реже видеться с семейством... Он похудел... В ответах его было что-то странное, резкое, большею частию они были односложны. Видели, что он полюбил уединение; видели, как он опускал над работой голову и долго о чем-то думал. Он есть меньше стал... Всё это обращало на себя внимание, всё это замечали. Для него наступило время, когда так легко портится характер.

Перелом совершался в его жизни, а тяжелы те минуты, когда человек переходит тяжелым шагом из бессознательного юношества, ясного, как майский день, в зрелый, сознательный возраст. Это время дается легко и мирно одним дуракам да счастливцам... 

Молотов подошел к окну и несколько времени смотрел в него; потом подошел к столу, закрыл глаза и взял наобум книгу.

- Что это? - спросил он сам себя.

- Лермонтов, - сам же и ответил Молотов.

   Началось пустое гаданье, которому человек образованный не верит; но кто не испытывал этого любопытства, смешанного с тайным, глубоко зарытым суеверием, которое говорит: "Дай открою, что выйдет!" Егор Иваныч раскрыл книгу... Лицо его покрылось легкой бледностью, и руки задрожали…

Его провожали, как родного, и умилительна была эта картина, когда чужому человеку чужие люди желали всего хорошего. Ведь это редко бывает.

Но не выдумывать же автору несуществующих пока примирений! Егор Иваныч все-таки ненавидел их, хотя и говорил: "О мертвых либо ничего, либо хорошо". - "Так где же счастье? - спросит читатель. - В заглавии счастье обещано?" Оно, читатели, впереди. Счастье всегда впереди - это закон природы.

1860 год