Домокаш Варга

Наблюдай. Размышляй. Делай выводы


Необычное дорожное впечатление

Молодая женщина в автобусе поддразнивает мальчика лет четырёх. Как выясняется из разговора, они вместе ехали в поезде и сейчас очутились рядом в битком набитом автобусе, который везёт добрый люд со станции в соседний городок на Большой Венгерской низменности.

Мальчонка едет с матерью, но та в разговор не вмешивается, сидит серьёзная. Голову держит с таким видом, будто достоинство не позволяет её снизойти до подобных пустяков. И лишь по движению глаз, когда она переводит взгляд с ребёнка на знакомую попутчицу, одетую куда скромнее, чес она сама, видно, что она прислушивается к каждому слову.

- Дюрика, мне ужас как пить хочется!

- Ну и пей

- Мне же нечего пить, Дюрика! Дай хоть яблочко, у вас в корзине вон сколько яблок.

- Нам самим нужно.

- От одного яблока не обеднеете, вон у вас сколько ещё останется. Дай одно яблочко!

Ребёнок на мгновение вроде бы заколебался. Посмотрел вниз, на корзину с яблоками, затем вскинул взгляд и, видно, принял решение. Сидит тише воды, ниже травы.

- Вот видишь, какой ты! Ведь я тебе в поезде давала воды с сиропом, помнишь? А ты мне яблоко не даёшь. Я сейчас заплачу.

У женщины кривится лицо, она делает вид, будто плачет. Но мальчика это не трогает, он с упрямым видом смотрит прямо перед собой.

- Выходит, тебе меня не жалко? Дал бы мне хоть самое махонькое яблочко, а то так пить хочется…

Дюрика смотрит и помалкивает. Тогда женщина резко меняет тактику и с напускной строгостью обращается к нему:

- Ну, ладно, тогда давай по справедливости: плати мне два форинта за воду с сиропом! Или заплатишь, или я скажу тётеньке кондуктору, пускай останавливает автобус и высаживает тебя. Нечего возить в автобусе таких нехороших мальчиков.

Мальчик переводит взгляд на мать.

- А мама не позволит!

И поскольку мать молчит всё с тем же застывшим выражением лица, он, чтобы придать себе храбрости, добавляет.

- Вот возьму и ухвачусь за корзину.

- Тогда тебя вместе с корзиной высадят. Верно, тетя кондуктор?

- А то как же! – включается в игру и кондуктор. – Ухвачу корзину одной рукой, тебя – другой, оглянуться не успеешь, как на земле очутишься.

Дюрика не знает, верить этой угрозе или нет. На всякий случай он боязливо жмётся к матери.

А женщина делает новое предложение:

- Знаешь что? Вот мой ножик, давай разрежем яблоко. Половину тебе, половину – мне, чтобы от жажды не умереть.

Но Дюрику поколебать невозможно.

- Это наши яблоки!

- А тот сироп, что ты выпил, разве был не мой?

- Ты себе ещё купить можешь!

- У меня всё в горле пересохло! Ну, дай я хоть кусочек себе отрежу! Вот такой малюсенький! Можно?

Ответа нет. Дюрика, сжав губы, молчит.

Кондукторша меж тем протиснулась вперёд и исчезла в толпе пассажиров. Женщина решила предпринять последнюю попытку:

- Неужели тебе меня не жалко? Ну, ни чуточки? А что будет, если я сейчас умру?

На сей раз ответ мальчика не заставляет себя ждать. К нему вернулась его прежняя уверенность в себе. Лицо обрело жёсткое выражение.

Ну и умирай! – не моргнув глазом, безжалостно выпалил он.

Рядом – большущая корзина яблок. А над мальчиком – довольный взгляд матери. Видно, что она горда сыном.

Ещё более необычное дорожное впечатление

Опишу сцену, свидетелем которой я был однажды в вагоне пионерской железной дороги в Буде.

Едет бабушка с внуком. Этакая современная бабушка: волосы крашены в соломенный цвет, лицо напудрено-нарумянено, губы подведены вишнёвой помадой, ногти алеют, будто маки. Внуку лет пять-шесть, судя по всему, мальчишка – озорник хуже некуда. В киоске на конечной станции, у горы Сечени, он получил от бабушки в подарок палочку, раскрашенную красным и зелёным, и размахивает ею. Поначалу ударяет «вхолостую», со свистом рассекая воздух, постукивает по сиденью. Затем, чуть подумав, хлопает бабушку по ноге. Просто так, потехи ради.

Бабушка, кроткая душа, не сердится и даже делает вид, будто вообще не замечает: подумаешь, чего не случается по нечаянности! Она смотрит в окно, будто не в силах оторвать взгляд от прекрасного пейзажа. Может, тогда и остальные пассажиры не заметят, что произошло.

Бац! Новый удар палочкой, и опять по ноге. Теперь уж бабушке приходится повернуться.

- Пиштике, - произносит она укоризненно, - ну зачем ты балуешься? Это неприлично!

И опять отворачивается к окошку.

Пиштике эта забава явно пришлась по душе, и он не замедлил снова хлопнуть бабушка. Ведь она вроде бы и не очень сердится.

Бабушка и впрямь не сердится, она привыкла, что Пиштике не прочь пошалить, и по-прежнему мягко корит внука:

- Ай-ай-ай, Пиштике, как тебе не стыдно? Зачем ты бабушку обижаешь?

И нет чтобы дать ему сдачи, она даже палочку не отбирает у мальчишки!

Зато и получает вскоре очередной удар. На этот раз она чувствует себя задетой – главным образом из-за остальных пассажиров, которые со всё более нескрываемым интересом наблюдают за необычной семейной сценой. Но палочку и теперь не отнимает у внука: вероятно, боится, что тот поднимет отчаянный рёв, и тогда уже скандал замять не удастся. Бабушка пересаживает Пиштике к окну, на своё место, и таким образом правая рука мальчика, в которой он держит палочку, оказывается тоже у окна. Может, теперь сорванец уймётся.

Но Пиштике принимается размахивать снизу вверх своей разноцветной палочкой. Поначалу он вроде бы метит себе в физиономию, но затем направление ударов явно сдвигается в сторону бабушкиного лица.

Не знаю, чем бы кончилось дело, если бы в этот момент поезд не подошёл к остановке. Бабушка, недолго думая, внезапно встаёт.

- Пошли, Пиштике, нам выходить! Давай побыстрее!

Бабушка с внуком успевают сойти с поезда. Видно, как они направляются к лесу. Но Пиштике опять размахивает своей палочкой. «Плохо дело, - думаю я. – Когда они скроются за деревьями, подальше от посторонних глаз, маленький разбойник всыплет бабушке по первое число».

Но эта коварная мысль уступает место другой. Вероятнее всего, бабушка воспрянет духом, выбравшись из-под перекрёстного огня любопытных взглядов. Во всяком случае, уж полочку-то она отберёт у Пиштике. А может, и надаёт ему подзатыльников.

Впрочем, как знать? Возможно, бабушке запрещено прибегать к подобным мерам наказания, и ей попадёт, если Пиштике нажалуется родителям. «Неужели трудно усвоить, что насилием ребёнка не воспитаешь?!» - скажут в очередной раз.

Случай этот доподлинный, всё произошло в точности так, как я рассказал.

Да в нём и нет ничего невероятного. Ведь сколько раз нам приходится наблюдать детей, которые – пусть и не всегда столь возмутимым образом – весело измываются над родителями или бабушкой-дедушкой, потому что не боятся возмездия. Правда, они не всегда замахиваются на старших палкой, но хнычут, ревут, клянчат, требуют, вступают в пререкания, упорствуют, лишь бы настоять на своём.

Конечно, это печальная крайность, когда родной внук поколачивает бабушку. Но корень явления находится там же: ребёнок чувствует своё превосходство.

Родительский террор к добру не ведёт, а уж детский тем более. Взрослые всегда должны сохранять своё превосходство, в этом основа любого воспитания.

Ведь дети в силу своей природы, почувствовав слабину, могут быть очень жестокими. Они охотно мучают взрослых, даже охотнее всего. И при этом отлично понимают, что нескончаемые пререкания, ссоры, истеричные сцены нас изматывают гораздо больше, чем из.

Нет, превосходство необходимо отстоять и удерживать его, пока дети не вырастут. Только это превосходство должно завоёвываться не в ожесточённой борьбе – лишь бы любой ценой утвердить свою правоту, а вдумчивой, разумной и, если хотите, изобретательной любовью.

Но палку у Пиштике непременно нужно отнять.

Хотя и его самого приучать к порядку следует тоже не палкой и не из-под палки.

Ребячья фантазия

Позвольте мне привести эпизод из собственного детства.

В Кунсентмиклоше – моём родном городке – году в тридцатом строилась новая гимназия. Но чтобы не сносить столетние постройки прежней гимназии, строительство начали по соседству, на месте хозяйственного двора усадьбы священника, протянувшейся до самого берега реки.

С точки зрения провинциального городка строительство было крупным, чтобы не сказать грандиозным. До той поры в Кунсентмиклоше всего два здания возвышались над массой одноэтажных домишек: ратуша и городское училище, но и те были двухэтажные. А теперь недостроенный здоровенный трёхэтажный корпус краснел свежей кирпичной кладкой среди лесов, уходящих в головокружительную высь.

Горожане дивились. И конечно, наводили критику, ведь провинциальная жизнь, лишённая поводов к пересудам, была бы совсем пресной, а толки и кривотолки придавали ей смак и повседневную радость.

Но в моей жизни – тогда девятилетнего ребёнка – были другие радости. Например, я очень любил лазать куда-нибудь вверх. До тех пор я успел облазить деревья и чердаки, а теперь забирался на леса строящегося здания. В особенности под вечер, когда работа затихала и в сгущающихся сумерках никому не бросалось в глаза, что вертевшийся поблизости ребёнок опять взобрался на убийственную высоту и пробирается сквозь шаткие и беспорядочные переплетения мостков и перекладин, скреплённых плотничьими скобами.

С замирающим сердцем залезал я в каждый уголок, и лишь постепенно надвигающаяся темнота заставляла меня спускаться и гнала домой, к ужину.

- Где тебя носило? Почему опять к ужину не пришёл? – допытывался отец.

- Смотрел, как строят гимназию, - старался я уклониться от прямого ответа.

- В этакую-то пору, на ночь глядя, когда все давным-давно по домам сидят? Ты что, не слышал, как мы тебя звали?

- Нет, не слышал.

- Всё равно пора бы тебе и самому явиться. Смотри, чтобы это больше не повторялось.

Однако это повторялось со мной, и не раз, хотя я старался приходить пораньше. Но разве мог я отказаться от пьянящей радости, которая охватывала меня всякий раз, когда я высоко над землёй бродил по шатким мосткам!

А однажды я упал. Оступился в полумраке и рухнул вниз; приземлившись на куче песка, застонал от боли. Счастье ещё, что я шлёпнулся на мягкое, а угоди я на разбросанные кирпичи или ящики из-под извёстки, мне бы не отделаться так легко.

Дома даже не заметили, что у меня ушиблена нога, а на следующий день я и хромать перестал. Взял ранец и пошёл в школу, как обычно.

Конечно, я не удержался от искушения рассказать кое-кому, с какой высоты я свалился.

Вначале я доверительно поделился с приятелями.

- А я упал с лесов. Вон оттуда, с третьего этажа.

- Оттуда? – Они подняли головы вверх.

- Да. Ещё мне повезло, что я упал на мягкое, на кучу песка. Но до сих пор хромаю.

И чтобы придать своим словам убедительность, я и впрямь захромал.

- Тебе больно было?

- Не очень, - стоически отвечал я.

Позднее я признался в случившемся и двум взрослым, тёте Жофи и её сыну, нашим дальним родственникам, весьма расположенным ко мне. За них я мог быть спокоен, они не станут пугать отца, пересказывая ему мою историю. Отец, с его печально-кротким нравом, и без того достаточно тревожился за своих сорванцов – сыновей.

Тётя Жофи умерла недавно, в возрасте около девяноста лет. Хотелось бы хоть разок спросить у неё, помнит ли она о моём ребяческом хвастовстве, но тогда меня удерживал стыд. А перед ней мне и десятки лет спустя было совестно за свою «храбрость». Одёрни или высмей она меня в тот момент, и вряд ли засела бы столь прочно в душе неловкость за свою браваду. Но она выслушала меня молча, с доброжелательным и серьёзным выражением лица. И точно так же промолчал её сын – студент, который во всём подражал матери.

Тётя Жофи даже головой качала, как человек, которому сообщают поистине удивительные вещи. Вот ведь каких только чудес на свете не бывает!

Но я сразу почувствовал, что здесь что-то не так. Что ей не верится, будто я упал с третьего этажа.

А я так вжился в свою героическую роль и от всей души верил, будто я и в самом деле пережил невероятное падение. И лишь теперь, вспоминая матерински внимательный и чуть недоверчивый взгляд голубых глаз тёти Жофи, я чувствовал, что эта вера во мне пошатнулась.

Я принялся придирчиво допрашивать себя самого как единственного свидетеля: а не находились ли те мостки, с которых ты свалился, гораздо ниже? Где-нибудь на уровне второго этажа, а то и первого?

На этот вопрос я так и не смог ответить. И до сих пор не могу. Сила детского воображения размыла во мне картины происшедшего в реальности, а восстановить их так и не удалось.

Одно я знаю точно, поскольку прочёл это в глазах тёти Жофи: третий этаж уж никак не мог быть в действительности.

Она смотрела на меня с искренним сочувствием, но жалость её – это явно ощущалось – была адресована не пострадавшему ребёнку, а маленькому лгунишке, который способен внушить себе этакую несусветную чушь.

Меня долго угнетала эта мысль. Больше я никому не стал рассказывать о своём приключении.

Я и сейчас не стал бы упоминать о нём, но несколько дней назад, на рассвете, внезапно проснувшись, я вдруг понял, что избавился от угрызений совести. С тех пор меня вновь одолевают сомнения: откуда же я всё-таки свалился? С какой высоты? Но понапрасну вызываю я в памяти недостроенное кирпичное здание в лесах и окидываю его взглядом сверху донизу в надежде отыскать те мостки, с которых я шагнул в пустоту тогда вечером, в сгущающихся сумерках, – я не нахожу их.

Перевод с венгерского Т. Воронкиной